— Я пришла не из-за себя, — сказала я. — Со мной всё ясно, я заслужила всё, что вы обо мне думаете. Я пришла из-за того, что сейчас делает Глеб.

Я рассказала им. Что он отказался защищаться. Что велел юристам взять всё на себя. Что сам, по своей воле, поднимает дело пятнадцатого года — дело моего отца, — чтобы очистить его имя. Посмертно. Что ему за это грозит реальный срок.

В комнате стало очень тихо.

— Он садится в тюрьму, — сказала я, — за то, чтобы вернуть имя человеку, которого вы все вместе тогда стёрли. Один. За всех.

— Он сам виноват, — сказал Кирилл. Первый раз за встречу. — Это он тогда схитрил. Это из-за его махинации всё и легло на подрядчика. Мы…

— Вы выбрали, на кого это свалить, — сказала я. Спокойно. Без злости — у меня уже не было злости, она вся вышла. — Глеб придумал схему. А подписали её все четверо. Вы не остановили его тогда — вы воспользовались. Вам было удобно, что есть на кого. Маленький честный подрядчик, который не умел отбиваться. Его выбрали, потому что он был самый беззащитный. Вы все. Не один Глеб.

Кирилл хотел что-то сказать и не сказал. Потому что это была правда, и он это знал.

— Я десять лет думала, что моего отца убил Глеб, — сказала я. — Я ошибалась. Его убили все вы. И ещё — счёт. Тот, который вы решили закрыть его головой, чтобы своя осталась цела.

— Чего ты хочешь, Соня, — сказал Артём.

И я наконец сказала то, ради чего пришла.

— Я хочу, чтобы вы не дали ему сесть одному.

Я обвела их взглядом.

— Глеб впервые в жизни делает то, чего не сделал никто из вас за десять лет. Он перестал прятаться. Он берёт ответственность — настоящую, с тюрьмой, не на словах. И если он сделает это один, вы все останетесь чистыми — формально. Документы покажут на него, как когда-то показали на моего отца. Один виноватый, остальные в стороне. Вы снова сделаете то же самое, что в пятнадцатом, только теперь крайним будет не подрядчик, а Глеб. И вы снова будете спать спокойно.

Я положила руки на стол. Ровно. Они больше не дрожали.

— А я предлагаю другое. Встаньте вместе с ним. Все. Разделите то, что было в пятнадцатом, — потому что это было общее. Признайте сообща. Поднимите дело моего отца все вместе — не он один, а вы все, кто его подписал. Тогда это не срок одному. Это общая ответственность на четверых — штрафы, потерянные репутации, может, условные сроки, развалившиеся компании. Тяжело. Но это можно пережить. И главное — это будет честно. Первый раз за десять лет — честно.

— Ты понимаешь, о чём просишь, — сказал Артём медленно. — Ты просишь нас самих себя сдать.

— Да, — сказала я. — Я прошу вас перестать прятаться. Как попросил бы вас мой отец, если бы вы дали ему дожить.

Повисла тишина, тяжёлая, как перед обвалом.

Первым заговорил Игорь. Он отошёл от стены, сделал шаг к столу — он, который почти двадцать лет держался у стен, у выходов.

— Я в деле, — сказал он. — Я уже год к этому шёл, просто духу не хватало сделать первый шаг. Я молчал, потому что знал, что рано или поздно за пятнадцатый придётся платить, и не хотел тащить вас за собой. Глупо. Платить всё равно придётся. Так лучше платить стоя и вместе. Я в деле, Артём.

Полина встала рядом со мной — она и так была на моей стороне стола, а теперь встала, чтобы это было видно.

— Я не подписывала пятнадцатый, меня тогда тут не было, — сказала она. — Но я твоя жена, Артём. И если ты пойдёшь это разгребать — я иду с тобой. А если спрячешься — я не знаю, смогу ли я смотреть на тебя так, как смотрела. Я слишком хорошо теперь знаю, что бывает с теми, кого делают крайними. Она сидит напротив. Я её люблю. И я не хочу, чтобы мой муж был из тех, кто прячется за чужой спиной.

Кирилл потёр лицо ладонями.

— Ева меня убьёт, — сказал он. — Или не убьёт. Скорее, скажет, что давно пора. — Он поднял голову. — Я в деле. Я устал десять лет делать вид, что пятнадцатого не было.

Все посмотрели на Артёма.

Артём долго молчал.

Он был последним. Самым тяжёлым. Я понимала почему — ему было хуже всех. Его предал друг, который год молчал. Его использовала я. И теперь ему предлагали своими руками отдать всё, что он строил.

— Я думал, что ненавижу Глеба, — сказал он наконец. — Десять лет думал. Он напортачил, мы его выкинули, он затаил, грозился. Я ждал от него удара все эти годы. А он, оказывается, всё это время был просто мальчишкой, который облажался и которого мы вышвырнули слишком жёстко, не дав исправить. Мы сделали с ним то же, что с подрядчиком. По-своему. Стёрли, чтобы не мешал.

Он посмотрел на меня.

— Твой отец, — сказал он, и голос у него сел. — Гущин. Я ведь даже лица его не помню, Соня. Вот что страшно. Я погубил человека и не помню его лица. Я десять лет жил, не помня. — Он провёл рукой по глазам. — Хватит. Я в деле. Не ради Глеба. Ради того, чтобы хоть под конец перестать быть человеком, который не помнит лиц тех, кого погубил.

Он встал. Все уже стояли. Стояла и я.

— Собирай юристов, — сказал Артём Игорю. — Всех. И свяжись со Сторожевым. Скажи ему… — он запнулся, — скажи, что он больше не один.

Я вышла из переговорной первой и остановилась в коридоре — в том самом, где год с лишним назад Игорь сказал мне «Гущина» и где началась эта последняя глава моей жизни.

Я не плакала. Но меня трясло — отпускало то, что я держала в кулаке десять лет.

Я пришла в этот холдинг два года назад как враг под прикрытием, чтобы через этих людей дотянуться до Глеба и всех уничтожить.

Я вышла из этой переговорной, добившись, чтобы они впервые за десять лет встали вместе — не чтобы кого-то стереть, а чтобы ответить. Чтобы вернуть имя моему отцу. Чтобы спасти человека, которого я любила.

Счёт не сошёлся.

Счёт оборвался. На мне. Дальше он не пошёл.

И впервые за десять лет — впервые с тех пор, как мне было пятнадцать, — я почувствовала не пустоту на месте счёта, а что-то другое.

Тихо. Просторно. Как в комнате, из которой наконец вынесли то, что годами стояло посередине и не давало пройти.

Следующие три недели я не спал толком ни одной ночи — и впервые за десять лет был этому рад.

Потому что эти три недели мы делали то, чего не делали десять лет: разгребали пятнадцатый год. Не прятали. Не заметали. Разгребали — руками, в открытую, при свете.

В холдинге работали все юристы, каких мы смогли поднять, и ещё столько же сверху. Артём не торговался о гонорарах — он, который считает каждую копейку, в эти недели не считал ничего, кроме одного: как сделать так, чтобы четверо ответили за пятнадцатый вместе, а не один Глеб за всех. Это, как выяснилось, тоже работа. И непростая.

Я в этой работе оказался полезнее всех. Эти годы я держал выходы, знал, где у кого что спрятано, кто кому чего должен, где какая бумага лежит. Раньше я этим пользовался, чтобы закрывать. Теперь — чтобы вскрывать. Своё же. Это, оказалось, та же работа, только наоборот, и я делал её с каким-то злым облегчением.

Картина вырисовывалась такая.

По бумагам пятнадцатого года прямой состав был у Глеба. Это он придумал схему, он вывел цифры, его рукой всё было сделано так, чтобы вина легла на подрядчика. Остальные трое — Артём, Кирилл и тот, кто давно вышел из дела, — подписывали то, что им подносили, и формально могли сказать: мы не знали, нас ввели в заблуждение, виноват исполнитель.

То есть юридически можно было сделать ровно то, что мы сделали в пятнадцатом: свалить на одного. Тогда свалили на Гущина. Теперь сам собой напрашивался Глеб — он и схему придумал, он и сам всё на себя берёт, подставляйся, дорогой, раз так хочется.

И вот за то, чтобы этого НЕ произошло, мы и бились три недели.

Потому что довести человека — не то же, что убить. Мы Гущина не убивали. Мы его довели. Это разные статьи, разный вес, и доказуемого в том, что холдинг кого-то «убил», не было — было то, что мы его уничтожили как профессионала и человека, а за это сроков не дают, за это, к моему стыду, дают в худшем случае штраф и дурную славу. Юристы это быстро нащупали: холдинг по-крупному не утопить. Компании Артёма и Кирилла устоят. Помнёт, оштрафует, ославит — но устоят.