Глеб стоял в десяти метрах и смотрел.

Я это чувствовала спиной — я всегда чувствую, кто на меня смотрит. Он смотрел не как ревнивый мужчина — он бы себе не позволил выглядеть ревнивым. Он смотрел как человек, у которого на глазах кто-то трогает руками дорогую вещь, и этому человеку очень не нравится, но он пока держит лицо.

Я решила его развлечь.

— Влад, солнце, — сказала я, когда он сделал паузу набрать воздуха. Я сняла «солнце» с голоса. Я достала из-под него тот, другой — ровный, холодный, не по годам уверенный, от которого в комнате становится прохладнее. — Вы сейчас минуты три объясняли мне модель, в которой у вас на третьем шаге теряется половина денег. Если хотите, я покажу где. Это займёт у меня меньше, чем у вас заняло «солнце».

Влад моргнул.

— Я… в смысле…

— Меньше слов, — сказала я мягко. — Это полезный навык. Особенно на третьем шаге.

Влад испарился — пробормотал что-то про «увидел знакомых» и растворился в толпе так быстро, что забыл забрать свой бокал. Стоявшая рядом пара слышала: женщина прятала улыбку в шампанское, мужчина смотрел на меня уже иначе — с уважением и лёгким испугом, как смотрят на того, кто только что при тебе кого-то аккуратно зарезал салфеткой.

А Глеб оказался рядом — я не заметила, как он преодолел десять метров, а он не из тех, кто торопится.

— Что вы ему сказали? — спросил он.

— Правду, — сказала я. — Людям это редко говорят. Они от неё разбегаются.

Глеб усмехнулся.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его лице было то, чего я раньше не видела: он злился. Тихо, ровно, по-сторожевски — но злился. И злился он не на меня.

— Вы весь вечер собираетесь так делать? — спросил он.

— Как?

— Стоять здесь. Вот такая. — Он повёл бокалом, обозначая меня всю — платье, волосы, лицо без очков. — Вы хоть понимаете, что тут половина зала уже забыла, зачем приехала.

— А вторая половина? — спросила я. Само спросилось. Шампанское спросило.

Он помолчал.

— Вторая половина — это я, — сказал он. — И я тоже забыл.

Где-то заиграли медленное.

Не для танцев — так, фоном, но несколько пар у окон качнулись друг к другу. Глеб посмотрел на них, потом на меня, и я увидела, как он решает что-то, чего сам от себя не ждал.

— Я не танцую, — сказал он. Предупредил.

— Я тоже, — сказала я. — Никогда.

— Тогда мы друг друга стоим.

Он поставил оба бокала на подоконник и подал мне руку — не галантно, а как-то почти неловко, будто делал это первый раз за много лет, что, наверное, так и было. Я вложила свою. Его ладонь была сухая и тёплая, и от одного того, что он сомкнул пальцы, у меня сорвалось дыхание.

Мы не танцевали. Мы стояли почти неподвижно и едва переступали, как двое людей, которые понятия не имеют, что делают руки и ноги, и которым всё равно. Его рука легла мне на спину — между лопаток, осторожно, будто спрашивая разрешения. Я не дала разрешения и не отняла его. Я просто чувствовала каждый его палец сквозь тонкую ткань платья, и каждый палец был отдельной маленькой катастрофой.

Я считаю всё. Я не сосчитала ни одной секунды этого танца.

Я, которая знает, сколько шагов от моего стола до его, сколько ламп в конторе, сколько дней осталось до того дня, — не знаю, сколько мы так стояли. Минуту. Десять. Я была близко, ближе, чем когда-либо была к живому человеку, чувствовала его грудь при вдохе, его подбородок у своего виска, тепло, которое шло от него и проходило сквозь меня насквозь, — и впервые за десять лет ничего не считала. Просто была.

Музыка кончилась. Мы не сразу отпустили друг друга.

Дальше я плохо помню по порядку.

Помню, что мы вышли на открытую часть этажа, под обогреватели, где меньше людей и больше города внизу. Помню, что было холодно, и он, не спрашивая, накинул мне на плечи свой пиджак — тяжёлый, тёплый, пахнущий им, — и я не сняла, хотя по всем моим правилам должна была снять.

Помню, что мы говорили глупости. Впервые — глупости. Не про дело, не про счёт, не про красивое и правильное. Про ерунду. Он оказался смешным — сухо, неожиданно, так, что я дважды засмеялась вслух, и оба раза удивилась звуку: я давно не слышала, как смеюсь.

Помню, что он стоял очень близко, и я не отодвигалась. Что внизу горел город, что где-то играла музыка, что до Нового года оставалось несколько дней, и впервые за десять лет у меня внутри не тикало ничего — ни счёт, ни план, ни выключатель. Просто стоял мужчина, от которого тепло, и я в его пиджаке, и мне было хорошо так, как не было никогда.

Он наклонился — чуть-чуть, на те самые два сантиметра, которые в прошлый раз я не дала ему пройти.

В этот раз я не отстранилась.

Мы не поцеловались. Не знаю, кто из нас остановился первым — может, оба разом, два человека, которые всю жизнь считают выходы и в последнюю секунду оба увидели, куда ведёт эта дверь. Мы просто стояли лоб в лоб, дышали одним холодным воздухом, и это было ближе и горячее любого поцелуя, который у меня когда-либо был.

— Соня, — сказал он тихо, мне почти в губы.

— Не сейчас, — сказала я.

Он отстранился. Кивнул. Не обиделся — понял. Он всё понимает с полуслова, в этом и беда.

Я уехала первой, одна, как приехала.

В машине я закрыла глаза и позволила себе ещё минуту быть той женщиной из зеркала. Той, у которой просто хороший вечер, тёплый мужчина и распущенные волосы. Той, у которой нет письма с назначенным днём, который придёт сам, что бы она ни чувствовала, что бы ни делала.

Минута кончилась.

Дома я смыла линзы, надела очки, заплела волосы обратно в две тугие верёвки и стала собой.

И уже собой, перед сном, в темноте, я сказала себе «ещё не сейчас».

Спокойно. По привычке. Эти три слова я говорю себе уже годы — раньше они значили «потерпи, тот день придёт».

Только в этот раз, впервые, я поймала себя на том, что считаю в них не дни до его конца, а дни до моего. Сколько мне ещё осталось вот так — в его пиджаке, лоб в лоб, дыша одним холодным воздухом, — до того дня, который я назначила сама и который теперь идёт ко мне, как идут ко всем, кто слишком умно всё спланировал.

Я выключила свет и долго лежала, глядя в потолок, в котором отражались огни чужого города, и думала: «не сейчас» — это ведь не «никогда».

А «никогда» я сказать не могу — я выбросила его три года назад своими руками.

Тогда мне казалось, что это сила.

Но почему тогда сейчас я чувствую себя слабой?

Тридцатого декабря контора работала последний день перед праздниками, и я впервые увидела Глеба не наедине.

В этот день даже его вышколенная контора немного оттаяла. На ресепшене появилась маленькая ёлка — кто-то из девушек принёс из дома, поставил, украсил тремя шарами. На одном столе лежал пакет с мандаринами, и запах мандаринов — единственный живой запах, который я тут вообще слышала, — тихонько пробивался сквозь стерильный фильтрованный воздух. Люди работали вполсилы: переписывались, поглядывали на часы, кто-то под столом заворачивал кому-то подарок в шуршащую бумагу. За окном валил крупный медленный снег, и башни напротив тонули в нём, как в молоке. Город перед праздником.

А посреди этого предновогоднего тепла сидел за стеклом человек, которому всё это было ни к чему.

За стеклянной стеной наших вечеров он был один человек. Здесь, среди своих десяти, он был другой — и я полдня сидела за своим столом и смотрела сквозь стекло, как он этот другой.

Я думала, что знаю его. Я знаю его наедине: точного, сухого, неожиданно смешного, человека, который говорит мне правду и которому я зачем-то верю. Я не видела его в стае.

В стае он был царь, которого не любят.

Это видно сразу, если уметь смотреть, а я умею.

Его десять человек работали хорошо — быстро, тихо, без болтовни. Но они работали не как команда. Они работали как люди, каждый из которых очень не хочет ошибиться при нём.