Его пальцы нашли меня там, где я никогда не позволяла себе долго задерживаться — не потому, что это было плохо, а потому, что это было бесполезно, это не приближало к цели, к плану, к завтрашнему дню. Но сейчас не было завтрашнего дня. Было только сейчас. И его пальцы — два, потом три — скользили по мне, находя точку, о которой я знала только теоретически, и я взвизгнула, прижавшись лбом к его плечу, царапая его рубашку ногтями.

— Здесь? — спросил он, и его голос был грубоватый, низкий, не похожий на его обычный деловой тон.

— Да, — выдохнула я. — Там. Пожалуйста.

Я никогда не говорила «пожалуйста» так. Никогда не просила. Он ввёл палец внутрь — медленно, осторожно, но я всё равно напряглась, потому что это было вторжение, это было чужое, это было оно. Он замер, чувствуя моё напряжение, и поцеловал мой висок, мой глаз, мой рот, пока я не расслабилась, пока моё тело не раскрылось для него, не привыкло к новому размеру, новому присутствию.

— Хорошо? — спросил он.

— Да, — соврала я, потому что было немного больно, но боль была неважна. Важно было другое — то, как он смотрел на меня, как будто я была центром вселенной.

Он снял брюки. Я видела это в отражении окна за его спиной — его силуэт, движение, то, как он освободился от ткани. Он был красив. Я не ожидала, что мужское тело может быть красивым — я видела фотографии, схемы, анатомические рисунки, но не это. Не живое, дышащее, желающее меня.

Он достал что-то из кармана брюк — фольгу, презерватив. Я смотрела, как он надевает его, и это было странно интимно — видеть его руки на себе, видеть, как он готовится. Потом он встал между моих ног снова, и я почувствовала его там, у входа, горячий, твёрдый, большой — слишком большим, казалось мне, и я испугалась в последний момент, застыв.

— Соня, — прошептал он, целуя мои веки. — Смотри на меня.

Я посмотрела. В его глазах не было холодности, которую я искала, чтобы оправдать свою ненависть. Там было только тепло, только внимание, только он.

— Я зайду медленно, — сказал он. — Ты контролируешь. Если больно — скажи, и я остановлюсь.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он надавил. Медленно, как обещал, невероятно медленно, и я почувствовала, как он входит в меня — это было чувство растяжения, заполнения, вторжения. Боль была — острая, режущая, когда он прорывался сквозь барьер, который я носила в себе двадцать пять лет. Я застонала — не от удовольствия, от боли, — и он замер, весь напрягшийся, дрожащий от усилия сдержаться.

— Двигайся, — прошептала я ему в шею. — Пожалуйста, двигайся.

Он начал двигаться. Медленно, короткими толчками, давая мне привыкнуть. Боль уходила, уступая место чему-то другому — ощущению полноты, трения, его тяжести надо мной. Его руки держали мои бёдра, разведённые, уязвимые, и я чувствовала каждый его палец, каждое движение.

— Ты такая тёплая, — прошептал он, и его голос дрожал. — Такая узкая. Боже, Соня...

Он ускорился. Я обвила его ногами, притягивая глубже, и он вошёл до конца, уткнувшись в меня, и я закричала — не громко, но открыто, беззастенчиво. Это было уже не больно. Это было... другое. Это было как падение с высоты, но вверх, внутрь, в себя.

Он двигался ритмично, и я двигалась с ним, неумело, неловко, но он направлял меня, его руки на моих бёдрах задавая темп. Я чувствовала, как он касается меня внутри — это было странное, интимное ощущение, как будто он достигал чего-то глубоко, чего я сама никогда не достигала. Каждый толчок отзывался внизу живота, в груди, в кончиках пальцев.

— Прикоснись к себе, — прошептал он мне в ухо. — Покажи мне, как ты это делаешь.

Я покраснела — даже в темноте, даже в этом состоянии. Я никогда не делала этого при ком-то. Но его рука накрыла мою и потащила вниз, к месту, где мы соединялись, и его пальцы направили мои, показывая, где нажать, как круговыми движениями...

Я кончила почти сразу. Это накрыло меня внезапно, мощно, как волна — сначала напряжение внизу живота, потом пульсация, сокращения вокруг него, и я закричала, прижавшись лицом к его плечу, царапая его спину. Он застонал, услышав, почувствовав, и его движения стали неровными, отчаянными, глубокими — он вгонял себя в меня с силой, которая должна была бы быть грубой, но в тот момент была только необходимой.

— Соня, — выдохнул он, и я почувствовала, как он пульсирует внутри меня, как его тело напрягается, дрожит, падает на меня тяжестью.

Мы замерли. Он лежал на мне, между моих бёдер, всё ещё внутри, и я чувствовала его сердцебиение — быстрое, бьющееся прямо в мою грудь. Его рука всё ещё лежала на моей, между нами, и он не убирал её, не выходил из меня. Мы так пролежали минуту, две, пять — я потеряла счёт времени.

Потом он вышел, осторожно, и я почувствовала потерю — пустоту, которую он оставил. Он поднял меня с подоконника — мои ноги не держали, они подгибались, и он усмехнулся, придерживая меня.

— Не умеешь ходить? — спросил он, и в его голосе была нежность, которую я не могла выдержать.

— Умею, — сказала я обиженно.

Он отнёс меня к дивану, положил, лёг рядом, укутал нас обоих каким-то пледом, который валялся там. Я лежала на его груди, слушая, как стучит его сердце, как возвращается к норме его дыхание.

Я медленно понимала, что я сделала.

Я отдала свою девственность Глебу Сторожеву.

Я двадцать пять лет несла её — не из принципа, а потому что было некогда, потому что вся я уходила на одно, потому что близко я не подпускала никого, кому нельзя доверять, а доверять я не могла никому. И вот я отдала её — единственному на земле человеку, которого пришла убить. Тому, чья «одна неточность» стёрла моего отца. Тому, чьё имя я десять лет носила в себе, как осколок.

Не по любви — я не позволяю себе пока этого слова, оно слишком большое, и я его боюсь. И не по расчёту — в расчёте этого не было, расчёт этого не предусматривал, расчёт сейчас лежал в руинах рядом со мной.

Просто потому, что моё тело захотело — и я не справилась.

Двадцать пять лет справлялась со всем. С горем. С одиночеством. С ненавистью. С планом, который не дрогнул ни разу.

А с собственными руками, тянущимися к чужому теплу, — не справилась.

Он уснул.

Он спал спокойно, как всегда, как человек, у которого совесть давно отчиталась, что всё в порядке. Он не знал, что лежит рядом с дочерью человека, которого убил. Он не знал, что час назад был осторожен и нежен с тем самым «направлением, куда удобно столкнуть лишний вес». Он спал, обняв меня, и ему было хорошо — единственному человеку, рядом с которым ему хорошо, оказалась я.

А я лежала без сна и слушала, как идёт во мне то, что я не могу остановить.

Письмо. Где-то там, куда мне не дотянуться, лежит конверт с назначенным днём, и этот день приближается сам — ровно, неотвратимо, как приближается всё, что заведено и не имеет кнопки «отмена». Мне не нужно ничего делать, чтобы он пришёл. Мне нечего сделать, чтобы он не пришёл. Я просто лежу и чувствую, как он идёт — через спящего рядом мужчину, прямо на него.

Я лежала в руках спящего Глеба, всё ещё чувствуя его на своей коже, на своих губах, везде — и понимала, что та девочка, какой я была три года назад, заложила бомбу под этого мужчину и забрала у меня, сегодняшней, все рычаги. Я не могу её остановить. Я могу только лежать и считать дни, которых всё меньше.

Я не плакала. Я слишком устала, чтобы плакать.

Я просто лежала и думала одну ровную, страшную, окончательную мысль:

теперь у меня есть что терять.

Раньше у меня не было ничего, и поэтому меня нельзя было остановить. Я и сама себя так строила — чтобы ничего, чтобы не за что было схватить, чтобы довести расчёт до конца с пустыми руками. А теперь — есть. Теперь в моих руках спит то, что я могу потерять. И именно теперь, впервые, я бы всё отдала, чтобы расчёт не доводился.

Поздно.

Я закрыла глаза.

Два процесса шли во мне в темноте, и ни один я не могла остановить. Один — снаружи: день, который придёт и всё сожжёт. Другой — внутри: то, что я не смогла удержать сегодня и не удержу завтра, как ни приказывай себе.