К горлу подступает тошнотворный ком. Для того, чтоб такое совершить, нужно быть настоящим зверем. Боже, во что я вляпалась…?

— Теперь папашенька отчаянно пытается доказать суду и окружающим, что сын невменяем. Даже притащил справки от врачей с диагнозом…

— И что в них? — настороженно интересуюсь, не понимая, какой ответ хочу услышать больше. Тот, где Габи реально болен, или всё-таки здоров. Что из этого страшнее…?

— В них написано, что он страдает психическим расстройством и что-то там с шизофренией, — незначительно отмахивается, задумчиво глядя вдаль своими ореховыми глазами. — Купленные, разумеется. Суд просто так не проведешь, они решили назначить свою независимую экспертизу. На которой все врачи в один голос утверждают, что Габриэль совершенно в себе. В здравом уме и трезвой памяти.

Вот, теперь понимаю, что в глубине души надеялась на первый вариант. Тогда нечеловеческой жестокости было бы хоть какое-то объяснение.

— Он что-то сказал? Почему он это сделал?

— Грохнул охранника? — равнодушно уточняет Лена. — Нет, конечно. Он вообще ни с кем не говорит. Зато на заседаниях исполняет такое, что… — девушка надувает щеки и устало вздыхает. — Только за это его можно упечь… Линда, я ни в коем случае не настаиваю, — подруга решительно поднимает на меня глаза, в которых читается немая мольба. — Но, если сможешь, помоги мне. Сделай так, чтобы на следующем заседании он просто заткнулся. Хотя бы просто, мать твою, для начала замолчал! — злится подруга, сжимая чашку в руке до побелевших костяшек. — Мы уже как только не пробовали…

— А как пробовали? — цепляюсь за эту фразу и хмурю брови, путаясь в ворохе эмоций и ощущений от вышесказанного.

— И по-хорошему, и по-плохому…

Неожиданная вспышка понимания пронзает тонкой иглой затворки сознания.

— Его били? — сухо интересуюсь, вспоминая алеющий кровоподтек на выразительной и широкой мужской ключице.

Габриэль далеко не похож на того, кто даст себя в обиду. Он отлично сложен, высок, у него крепкие точеные мышцы, и просто так его ударить будет сложно. Значит, делали это намерено и, очевидно, толпой.

— Да, знаешь ли, коллеги того мертвого мужика его теперь не жалуют, — безразлично поясняет Елена. — Они очень недовольны, что Альберт пытается это дело замять, но были крайне рады помять его сынка, когда получили от папаши добро… Даже несмотря на то, что это типа во благо Габи. Вот такой вот замкнутый круг. Я же говорю, чокнутая семейка…

Желудок скручивает от неприятных ощущений. Странная смесь тревоги, волнения, и чего-то похожего на сочувствие… К кому? К чокнутому монстру?

— А ещё, — уже фоном звучит доверительный шепот Елены, на который я плохо реагирую. Мой мозг и так перегружен. — Я тут случайно узнала, но это чисто между нами, что пару месяцев назад пропала его мать… Альберт говорит, что укатила с молодым любовником на Бали, но чем-то это всё попахивает…

Я шагаю по узким улочкам Брашова, едва замечая, как старинные дома с черепичными крышами постепенно тонут в сумраке. Вечер опускается неторопливо, словно боясь нарушить хрупкую тишину, которая окутывает город. Воздух пропитан запахом влажной земли и далёкого дыма из печных труб — привычный, почти родной аромат, который сегодня почему-то давит на грудь.

— Знаешь, я тут подумала, — беззаботно щебечет рядом Лена, размахивая сумочкой, — а не съездить ли нам на выходных в Сигишоару? Говорят, там сейчас фестиваль средневековой кухни. Представляешь, пироги с мясом, запечённые в дровяной печи, и глинтвейн с пряностями…

Я машинально киваю, особо не вслушиваясь в её слова. Они проплывают словно мимо, как облака на вечернем небе — красивые, далёкие, не имеющие ко мне никакого отношения. В голове крутятся одни и те же мысли, словно застрявшая пластинка: «Что мне со всем этим делать? Что, если всё это лишь плод моего воображения…?»

Елена, не замечая моего молчания, продолжает рассказывать о каком-то новом кафе, где подают идеальный капучино. Её голос звучит где-то на периферии сознания, словно фоновая музыка в пустом зале. Я же ловлю себя на том, что то и дело оглядываюсь через плечо. Тени становятся длиннее, а в каждом тёмном проходе мерещится чужое движение.

Машинально тянусь рукой в карман жакета, нащупывая ледяными пальцами блистер…

Мы сворачиваем на нашу улицу. Ту самую, где дома стоят так близко друг к другу, что кажется, будто они шепчутся между собой, переговариваясь. Фонари ещё не зажглись, и только редкие окна светятся тёплым жёлтым светом, словно глаза сонных великанов.

— Ну вот, опять лампочки на крыльце не работают, — вздыхает подруга, споткнувшись о неровность тротуара. — Надо бы пожаловаться в управу…

Я ничего ей не отвечаю. Мне хочется поскорее оказаться дома.

Заходим в полутемный подъезд, пахнущий сыростью, и мелкие паучки снова начинают мерзко теребить маленькими лапками моё нутро.

— Знаешь, отработаю это дело и свалю в отпуск, — воодушевленно мечтает соседка за моей спиной.

Снова молчу в ответ. Взгляд мой прикован к ступенькам, ведущим на мою лестничную клетку. Там, у самой двери, в мягком свете единственной работающей лампы, отчётливо виднеются песчаные следы. Свежие. Чёткие. Не мои, конечно.

Сердце пропускает удар. Замираю, не дыша, чувствуя, как холод поднимается по позвоночнику. Кто-то был здесь. Кто-то ждал. Или… искал?

— Лен, — голос мой звучит хрипло, будто я долго молчала. — Ты видишь это?

Девушка оборачивается по пути на свой этаж, прищурившись:

— Что именно?

— Следы. У двери.

Елена подходит ближе, сощурившись в темноте, и снисходительно цокает:

— Ну, и что? Мало ли, кто тут шляется. У нас даже домофона нет. К тому же, напротив тебя живёт этот, — брезгливо морщится, тыча пальчиком в соседнюю дверь. — Неформал.

— Ну, да, — потерянно отвечаю, доставая из сумочки связку ключей.

Я стала слишком мнительной. Так невозможно жить, мне срочно нужно пересмотреть перечень своих лекарств…

— Ну, хочешь с тобой зайду?

Я отрицательно качаю головой. Нет. Это было бы уже за гранью. А я не сумасшедшая.

Глубоко вдохнув, я поворачиваю ключ в замке. Дверь скрипит тихо, открывая тёмный проём. Внутри тоже тихо. Слишком тихо.

— Спокойной ночи, Лен.

Закапывая внутри себя всякие предубеждения и мрачные мысли, прохожу глубже и во всей квартире включаю свет. Хватит! Дура, Линда, дура!

Ломаю внутри себя колючие стены страха, включаю маленький телевизор фоном и отправляюсь в душ. Там, стоя под теплыми струями воды, мне уже по привычке кажется, что старые половицы на втором этаже квартиры жалобно стонут. Криво и болезненно усмехаюсь, ощущая, как от злости на себя начинают подрагивать пальцы. Это просто игра воображения. Я не маленькая девочка, я не могу бояться монстров в темноте и бабайку под кроватью. Это уже давно пора пережить!

Выхожу из ванной с высокими бортами и, не находя в себе силы вытереться, подхожу к зеркалу. Протираю ладонью запотевшее стекло и с жалостью гляжу на серое потухшее отражение. Снова этот мерзкий скрип! Он уже, кажется, не в моей квартире, он поселился в моей голове!

Подхватываю с пола жакет и остервенело выщелкиваю пару таблеток из пачки. Иначе, просто не смогу уснуть. Включаю воду в раковине, наклоняюсь ниже и жадно делаю несколько глотков. Дыхание сбитое и рваное, словно у загнанной лошади. Вдох — выдох… Вдох… Воздух застревает посреди горла, опоясывая его тугим жгучим кольцом. Выдох… Выдох…

Слух раздражает какое-то тихое жужжание. Перевожу неясный взгляд на бортик раковины и фокусирую его на светящемся дисплее телефона:

«+7**********: Ты там не забываешь дышать, моя драгоценная? Как я тебя учил…?».

Приступ моментально проходит. Теперь я дышу часто, выталкиваю воздух щедрыми толчками и качаю мощным насосом обратно. Мысль о том, что мне на телефон пишет чокнутый убийца как-то отодвигает на второй план все остальные проблемы, и даже магический скрип половиц, который то ли наяву, то ли исключительно в моей голове, внезапно стихает.