В доме пахнет дорогим паркетом, воском и чем-то тошнотворно-официальным. Первый охранник возникает в коридоре неожиданно и резко, словно привидение. Габриэль не дает ему даже вскрикнуть — он обрушивается на него сверху, перехватывая горло. Я молча хватаю тяжелую вазу с консоли и, не раздумывая, бью второго возникшего по колену в момент, когда тот пытается выхватить рацию. Габи заканчивает дело короткими ударами в челюсть. Два тела без чувств на ковре. Мои руки не дрожат. Я смотрю на Габриэля, и в его глазах вспыхивает одобрение.

Мы — идеальный хаос.

Преодолев первый этаж и добравшись до второго, мы проскальзываем в его комнату — просторное, мрачное помещение, которое всё еще хранит его запах. Как только дверь за нами закрывается, Габриэль резко прижимает меня к деревянному полотну. Его глаза опасно блестят, он тяжело дышит, жадно глядя на мои припухшие губы.

— Знаешь, — хрипло шепчет он, запуская руку под мою юбку, — у меня есть безумная идея. Я трахну тебя прямо здесь. На этой кровати. Пока отец не понимает, что его смерть уже вошла в дом.

Я чувствую, как волна желания, спровоцированная лишь одними его словами, снова захлестывает меня, но рассудок отчаянно цепляется за реальность.

— Ты сошел с ума, Габи! — я упираюсь ладонями в его каменную грудь, что тяжело вздымается под робой, ощущаю, как под пальцами бешено колотится его горячее сердце. — У нас считанные минуты! Да, даже их у нас нет! Полиция перекроет все выезды, как только найдут конвой. Нам нужно бежать!

Он замирает, пристально глядя на меня, затем тяжело вздыхает и отстраняется, недовольно рыкнув.

— Ты такая скучная, sweetie! Слишком рациональна для сообщницы дьявола, милая Линда, — по-детски обиженно дует губы Габриэль.

Он подходит к стеллажу, нажимает на какой-то скрытый рычаг, и часть стены отъезжает в сторону. Из тайника Габриэль достает объемную тканевую сумку, в которую летят пачки наличных и несколько паспортов. Но самое главное — он вынимает тонкий планшет. Пару секунд манипуляций, и на экране расцветает мозаика из камер видеонаблюдения всего поместья.

Я смотрю через его плечо, поражаясь этому нечеловеческому холодному и расчетливому уму. Он всегда на три шага впереди всех. В одном из черно — белых квадратиков я вижу Альберта. Он в гараже, стоит спиной к камере у своего любимого раритетного «Бентли». Мужчина выглядит спокойным, расслабленным и не подозревающим, что его сын находится не в тюремной камере, а всего в десяти метрах над ним.

— Нашел тебя, папуля, — голос Габриэля звучит как приговор. — Пойдем, милая Линда. Пора поболтать по душам… Нам всем.

— Что ты имеешь ввиду…?

— Скоро узнаешь, мышонок, — игриво щелкает меня по носу и крепко хватает за руку.

Спуск к гаражу оказывается сложнее. На лестничном пролете мы слышим голоса — остатки охраны всполошились из-за отсутствия связи с напарниками. Габриэль жестом приказывает мне замереть в нише. Он выжидает момент, словно кобра перед броском.

Когда шаги приближаются, Габи вылетает из тени, используя пистолет, как кастет. Глухие удары, стоны, звук падающих тел. Я следую за ним по пятам, переступая через препятствия, чувствуя, как адреналин жжет вены. Мы прорываемся через кухню, мимо ошеломленной прислуги, которая застывает с подносами в руках, и ныряем в технический коридор, ведущий к гаражам.

Тяжелая дубовая дверь в гараж уже перед нами. Габриэль проверяет обойму пистолета, того самого, «трофейного», и переводит на меня взгляд. В нем безоговорочное обещание свободы, замешанной на крови.

— Готова увидеть, как рушится империя? И остатки твоего мира, сладкая? — спрашивает он, и я лишь крепче сжимаю его свободную руку, совершенно не осознавая, что меня ждет…

Тяжелая дверь гаража поддается с едва слышным вздохом. Внутри пахнет дорогим машинным маслом, бензином и холодным металлом. Пространство залито стерильным белым светом, который отражается от лакированных боков раритетных автомобилей, как от лезвий.

Альберт стоит спиной к нам, склонившись над открытым капотом своего автомобиля. Он выглядит почти умиротворенным — стареющий король в своем стальном склепе. Габриэль движется бесшумно, его шаги по бетонному полу не издают ни звука, словно он — сгусток тьмы, скользящий по свету. Я иду следом, стараясь дышать через раз. Адреналин, еще не утихший после нашей безумной прелюдии в машине и убийства на дороге, заставляет мои чувства обостряться до предела.

Одним резким, выверенным движением Габриэль обхватывает отца за шею, дезориентируя его, и прежде чем тот успевает издать хоть звук, прижимает его к тяжелому дубовому стулу у верстака.

— Линда, дорогая, — голос Габриэля звучит обманчиво ласково. — Помоги нашему гостю устроиться поудобнее. Там, под верстаком, есть стяжки.

Я подчиняюсь мгновенно. Мои пальцы работают быстро, почти механически. Я затягиваю пластиковые хомуты на запястьях и лодыжках Альберта, чувствуя, как его тело содрогается от ярости и непонимания.

— Габриэль?! Ты... что ты творишь?! — Альберт наконец обретает голос, и он дрожит от негодования. — Тебя должны были этапировать! Ты должен быть в клетке! Ты погубил всё, маленький ублюдок!

Он смотрит на сына с такой ненавистью, будто перед ним не родная плоть и кровь, а досадная ошибка в бухгалтерской отчетности.

— Коллеги отвернулись от меня! — продолжает орать отец, брызгая слюной. — Инвесторы вывели активы в тот же вечер, когда ты открыл свой рот на суде! Ты лишил меня поддержки, Габриэль! Миллионы... десятки миллионов ушли в песок из-за твоего спектакля! Ты понимаешь, что ты сделал?!

Габриэль медленно обходит стул, поглаживая дуло своего пистолета, и останавливается прямо перед отцом. На его лице блуждает та самая хищная, победоносная улыбка, которую я уже видела на мосту.

— Я понимаю это лучше тебя, папочка, — выдыхает он. — Так и было задумано. Я хотел, чтобы ты смотрел, как рушится твоя картонная империя. Чтобы ты остался один в этом пустом гараже со своими железками, пока мир плюет на твое имя. Но это только начало.

Габриэль внезапно поворачивается ко мне. Его взгляд меняется — становится пронзительным, почти гипнотическим. Он подходит ближе, и я невольно замираю. Он протягивает руку и медленно, с каким-то садистским изяществом, кладет пальцы мне на шею.

Я вздрагиваю. В горле встает ком. Этот жест... он всегда вызывал у меня беспричинный ужас.

— А эта сучка что тут делает…? — с отвращением выплевывает Альберт, намекая, по всей видимости, на меня. — Ты её трахаешь что ли…?! — злобно усмехается папаша. — Вот, вы мрази… Спелись? И адвокатшу эту тоже, небось, пялил…? Хитро…

— Ты знаешь этого человека, милая? — невзначай интересуется Габи, и я не улавливаю сути вопроса.

— Это твой отец, — выдаю самое логичное, что имеется.

— О, разумеется, sweetie, это всего лишь досадное недоразумение… Но ты знаешь, что у каждой души есть свой подвал, Линда, — шепчет Габриэль, и его пальцы чуть сильнее сжимаются на моей гортани. — Свои запертые комнаты. Скажи мне, почему ты так боишься, когда я касаюсь твоей шеи, мышка? Почему ты замираешь при виде пламени зажигалки? Только честно, родная…

Я пытаюсь отстраниться, но он держит крепко. Перед глазами начинают всплывать обрывки образов, которые я годами заталкивала в самый дальний угол сознания. Темнота. Запах гари. Удушающий страх.

— Тебе ведь снится этот шкаф, правда? — продолжает Габриэль, его голос становится всё тише, проникая в самую суть моей боли. — Маленькая девочка прячется с головой под одеялом. Она слышит тяжелые шаги. Она видит монстра, который выходит из шкафа.

Мое дыхание становится прерывистым. Я вижу это. Вижу его — бесформенную тень, которая хватает меня за шею, пытаясь выдавить жизнь из маленького тела. Я чувствую ту самую хватку прямо сейчас.

— Монстр не просто хотел тебя убить, Линда. Он хотел стереть твое будущее. Он чиркнул спичкой... и дом превратился в костер. Ты помнишь крики родителей? Помнишь запах горелого дерева? Тот пожар уничтожил конкурентов, которые мешали одной очень жадной корпорации расти.