Я надеваю самое строгое платье, убираю волосы в тугой пучок, скрывая за маской профессионализма ту дрожь, которая сотрясает меня изнутри. Я добьюсь этого свидания. Я посмотрю ему в глаза и заставлю его объяснить, почему он бросил меня здесь, в этой правильной, чистой и мертвой жизни.

Я выхожу из дома, и мелкий дождь снова бьет мне в лицо. Но на этот раз я не прячусь. Я иду навстречу своей тьме.

Дорога к этой встрече была вымощена ложью и профессиональным риском. Мне пришлось задействовать все свои связи, которые я копила годами. Я созвонилась с одним из старых профессоров, имевших влияние в экспертной комиссии, и дрожащим, на этот раз не от актерской игры, а от реального истощения, голосом убедила его, что Габриэль находится в состоянии «диссоциативного ступора с элементами саморазрушения». Я подготовила стопку фальшивых отчетов, где каждое его слово на суде интерпретировалось как скрытый крик о помощи и признак глубокой ментальной нестабильности.

В итоге мне выдали пропуск «для проведения экстренной психологической консультации перед этапированием».

Запах тюрьмы оказался не таким, как я представляла. Это не вонь, а пугающая стерильность: хлорка, дешевое мыло и застоявшийся, тяжелый воздух, в котором витает безнадежность. Металлическая дверь с лязгом захлопнулась за моей спиной, и конвоир, не глядя на меня, указал на стул в тесной комнате, разделенной толстым оргстеклом.

Когда его, наконец, приводят, я едва не вскрикиваю. Мои пальцы судорожно вцепляются в край пластикового стола, костяшки неестественно белеют. Габриэль…

На нем одета бесформенная серая роба, которая должна была лишить его индивидуальности, но на Габи она смотрится так, словно это королевская мантия. Он похудел, его скулы стали еще острее, а под глазами залегли глубокие тени. Но взгляд... этот взгляд остался прежним.

Внутри меня извергается яркий вулкан. Гнев, облегчение, удушающая нежность и яростное желание разбить это стекло в щепки — всё смешивается в один тугой и липкий комок в горле.

Габриэль медленно усаживается напротив. Он не торопится брать трубку телефона для связи, он вообще будто никуда не торопится. Просто смотрит на меня, склонив голову, и на его губах медленно, дюйм за дюймом, расцветает та самая легкая, ядовитая ухмылка.

Габи, наконец, поднимает трубку. Я молниеносно следую его примеру, чувствуя, как пластик дрожит и скользит в моей мокрой ладони.

— Ты выглядишь ужасно, моя милая Линда, — его голос в динамике звучит чисто и сухо, без единой нотки сожаления. — Неужели я стою этих мешков под глазами? Или ты просто соскучилась по нашим «сеансам»?

— Зачем? — выдыхаю одно единственное слово, игнорируя его колкость. — Зачем ты это сделал на суде? Десять лет, Габриэль... Ты ведь обещал, что мы встретимся после. Ты сам запер себя здесь.

Он слегка склоняет голову в другую сторону, изучая меня, будто интересное надоедливое насекомое.

— Разве тебе не это нравится больше всего? — Габи понижает голос до интимного шепота, от которого у меня по спине неминуемо пробегает ледяной разряд. — Моя недоступность. Моя власть над ситуацией, даже когда я в цепях. Посмотри на себя. Ты примчалась сюда, рискуя карьерой и свободой, наверняка подделывая документы... Ты никогда не чувствовала себя такой живой, как сейчас, за этим стеклом, правда? Ты любишь эту трагедию. Ты любишь чувствовать себя спасительницей монстра.

Он прижимает ладонь к стеклу, прямо напротив моей груди. А я, словно наяву, ощущаю, как вырывают мое сердце.

— Я здесь, потому что я так захотел. И ты здесь по той же причине. Тебе не нужно тепло моего тела, Линда. Тебе нужна эта боль. И я буду давать её тебе — по капле, по субботам раз в месяц, через это стекло. Пока ты окончательно не превратишься в меня. Хочешь…?

Я смотрю, не мигая, на его пальцы на стекле и отчетливо понимаю: он снова ведет свою игру. Он манипулирует моей беспомощностью, моим страхом, моей зависимостью. Но самое страшное в том, что он прав. Я ненавижу его за эти слова, но мое сердце всё же бьется в унисон с его ладонью на стекле.

— Чего ты хочешь, sweetie…?

— Тебя, — произношу лишь одними губами. Но он прекрасно видит. — Я хочу тебя отсюда забрать.

Я смотрю на него через стекло, и реальность за пределами этой комнаты перестает существовать. Есть только его губы, его глаза и этот хриплый голос в трубке, который заставляет мои внутренности сжиматься.

Габриэль вдруг меняется. Его плечи расслабляются, он откидывается на спинку стула, и в позе мужчины напротив появляется та самая кошачья, опасная грация. Он переводит свой драгоценный сине — зеленый взгляд на полицейского, который стоит у двери, лениво постукивая дубинкой по бедру, а затем снова возвращается ко мне. Его прищуренный взор бегло проходится по моему лицу, задерживаясь на губах.

— Ты хочешь меня забрать? — он кокетливо усмехается, а эта улыбка — чистый яд. — Смелое заявление для женщины, которая краснеет под взглядом одного уставшего копа. Посмотри на него, Линда. Он думает, мы обсуждаем моё дело? А я в это время думаю о том, как твои волосы пахли той ночью на балконе. Помнишь?

— Перестань, — грозно шепчу я, чувствуя, как жар заливает шею и щеки. Я, опасаясь, кошусь на охранника, но тот лишь равнодушно зевает. — Мы здесь не для этого.

— О, мы именно для этого, — Габриэль подается вперед, почти вплотную к стеклу. Его волосы слегка отросли и теперь небрежными локонами спадают на лоб. Его голос в трубке становится тихим, вибрирующим шепотом. — Я вижу, как ты дышишь, милая. Тяжело, прерывисто. Ты хочешь коснуться меня так сильно, что у тебя кончики пальцев горят. Если бы я сейчас был по ту сторону, я бы заставил тебя забыть, где мы находимся. Прямо здесь, под взглядом этого идиота у двери. Тебе ведь нравится риск, sweetie. Тебя это возбуждает больше, чем любая нежность.

Я теряюсь. Его игривость сбивает с толку, она неуместна в этом сером аду, но она чертовски заразительна. Внутри меня разгорается пожар, который невозможно потушить доводами рассудка.

— Габи, хватит баловаться, — стараюсь придать голосу твердость. — Я вытащу тебя. У нас ещё есть время до этапирования. О чем ты вообще думал?! Ты же понимал, что это конец?

Но он вдруг перестает улыбаться. Взгляд Габриэля становится острым, будто хирургический скальпель.

— Конец? Нет, милая Линда. Это только начало новой главы. Тот охранник... он не был святым. Он убил мою мать. Хладнокровно, не задумываясь, защищая свою грязную вонючую шкуру. Несмотря на то, что трахал её несколько лет подряд. Просто так оказалось проще и удобнее. Для него.

Он замолкает, пристально следя за полицейским, а затем понижает голос до едва уловимого шелеста.

— Через некоторое время меня будут перевозить в колонию строгого режима. Путь длинный, через промзону у реки. Помнишь то место, где мы оставили нашего... Общего друга? Это идеальная слепая зона. А тебе всего лишь нужно, чтобы машина со мной остановилась именно там…

Я чувствую, как внутри всё леденеет. Он говорит не об оправдании. Он говорит о побеге. О настоящем, дерзком преступлении, в котором я должна стать ключевым звеном.

Габриэль внимательно следит за моей реакцией. Он видит, как мой страх борется с этой дикой, темной преданностью.

— Но прежде чем ты сделаешь шаг, Линда, ответь мне на один вопрос, — он делает паузу, и его голос становится пугающе серьезным. — Ты уверена? Если я выйду отсюда так — пути назад не будет. Мы станем призраками. Ты готова бросить свою почти что чистую жизнь ради того, чтобы бежать со мной в ад? Тебе действительно нужен я? Живой, опасный, свободный? Или тебе спокойнее, когда я за стеклом? У тебя ещё есть время подумать, сладкая... И, просто напомню, это ТЫ ко мне пришла....

Я смотрю на его хищную ухмылку и понимаю, что мой ответ был предрешен еще в ту ночь на мятых ядовитых лепестках чертовых лилий.

— Мне нужен ты, — говорю я уверенно, даже мой голос больше не дрожит. Пожалуй, я никогда в жизни не была ни в чём уверена так, как в сказанном сейчас.