Раскаленный воздух Сицилии дрожит над бетоном, превращая фигуру у внедорожника в зыбкий мираж. Мужчина делает очередную затяжку, и дым его сигареты кажется гуще, чем марево вокруг. Глухой стук трости о сухую землю звучит, будто приговор или, как приветствие… из прошлой жизни.

Габриэль замирает на мгновение, его пальцы всё еще сжимают мою руку так крепко, что я чувствую его пульс. Затем он делает шаг вперед.

— Я думал, ты проигнорируешь мое сообщение, — произносит Габи. Сейчас в его голосе нет привычного холода и стали, только странная, надтреснутая хрипота.

Мужчина отбрасывает сигарету и медленно поднимает голову. Его глаза такие же, как у Габриэля, только выцветшие от солнца и времени.

— Твой отец был ублюдком, Габриэль. Но ты носишь кровь моей сестры. А кровь на Сицилии — это не просто алая жидкость. Это закон.

— Знакомься, Линда. Это Маттео. Брат Марии, моей матери, — бросает в мою сторону Габи, не отрывая своего взгляда от родственника.

— Человек, который исчез из жизни племянника еще до того, как тот научился стрелять, потому что не мог дышать одним воздухом с Альбертом, — продолжает за него мужчина, криво усмехаясь.

Мы забираемся в старый внедорожник. Салон пахнет кожей и табаком. Маттео ведет машину уверенно, несмотря на трость, лежащую рядом. Его кожа, зацелованная жарким солнцем, выглядит золотистой бронзой. Вид не портят даже глубокие морщины, пролегающие между бровей и на лбу. Сложно сказать, сколько этому человеку лет. Возможно, пятьдесят, или пядьдесят пять... Можно было бы дать и меньше, но туманный безликий взгляд выдает тяжесть прожитых лет.

Мы петляем по узким дорогам мимо оливковых рощ, пока цикады оглушительно кричат в кронах деревьев.

— Зачем ты вернулся? — спрашивает Маттео, не глядя на племянника. — В золотой клетке стало слишком тесно для твоего пытливого ума и тяжелых амбиций?

Габриэль откидывается на сиденье, закрывая глаза. Его лицо в тени кажется высеченным из камня.

— Альберта больше нет, дядя. Я отправил его в вечное пекло лично.

Машина резко дергается. Маттео впивается пальцами в руль.

— Ты... ты сделал это?

— Он убил её, Маттео, — голос Габриэля звучит резко, как удар ножа. — Не болезнь. Не несчастный случай. Он приказал пристрелить её, как какое-то животное. Как считает он — за измену и предательство. По факту же — за то, что сам никогда её не любил. Оттуда и начались мои «проблемы» с законом. Я уничтожил тех, кто был к этому причастен. Альберт был вторым из них.

В салоне воцаряется тяжелая, удушающая тишина. Я вижу, как у Маттео дрожат желваки. Он молчит долго, глядя на дорогу, а затем коротко кивает.

— Значит, ты отомстил за Марию. Это единственное, что оправдывает твое появление здесь. Спасибо.

Мы подъезжаем к поместью. Это совсем не похоже на современную виллу Стефана. Это массерия — старый укрепленный дом из желтого песчаника, вросший в холм. Толстые стены, маленькие окна-бойницы и огромная деревянная дверь, окованная железом.

— Это твой дом, — бросает Маттео, выходя из машины. — Здесь тебя не найдет ни одна псина. Парочка моих людей периодически патрулирует периметр. Ешьте, спите и смывайте с себя эту грязь.

Мы входим внутрь. Прохлада камня мгновенно обволакивает нас. Внутри пахнет сушеной лавандой, оливковым маслом и старым деревом. Никаких камер, никаких датчиков. Только тишина и покой, которые кажутся почти нереальными после всего, что мы пережили. Такое далекое забытое чувство... Полагаю, что-то похожее испытывают люди, приезжая после долгих лет отсутствия к бабушке в деревню.

Маттео провожает нас в комнату на втором этаже.

— Завтра поговорим о делах. А сегодня... просто заприте дверь.

Когда за дядей закрывается деревянное полотно, я, наконец, отпускаю руку Габриэля. Мои ноги подкашиваются, и я сажусь прямо на край огромной кровати с балдахином.

Впервые за длительное время во мне не кричит инстинкт самосохранения. Внутренний голос притих, ощущая себя в безопасности. Я смотрю на Габи. Он стоит у окна, разглядывая заходящее солнце. Его плечи, всегда напряженные, как струны, наконец немного опустились. Ему тоже было тяжело. Даже самые безжалостные и дикие звери умеют уставать.

Я подхожу к нему со спины и обнимаю за талию, прижимаясь щекой к выступающим лопаткам. Под тонкой тканью рубашки я ощущаю жар крепкого тела.

— Мы дома? — шепчу я с затаившейся надеждой.

Он неторопливо разворачивается, берет мое лицо в свои ладони. Его пальцы, привыкшие к стали и крови, касаются моей кожи так осторожно, будто я — величайшая ценность в этом мире.

— На время, Линда. Пока я не выстрою для нас новую, свою личную, крепость. Но здесь... здесь никто не посмеет нас тронуть.

Я смотрю в его глаза — сумасшедшие, темные, полные одержимости мной. И в этот миг меня посещает призрачное, почти пугающее чувство абсолютного счастья. Мне не нужны острова и яхты. Мне достаточно этого каменного мешка в Сицилии, лишь бы рядом был мой бешеный мужчина.

Я знаю, что он дьявол. Я знаю, что он разрушил мою жизнь, чтобы построить на её обломках свою империю. Но, Боже, как же сильно я люблю его за это.

— Всё будет хорошо, — говорю я, скорее себе, чем ему. — Теперь точно всё будет хорошо.

Габриэль ничего не отвечает. Он просто притягивает меня к себе и целует — глубоко, собственнически, забирая всё мое дыхание. Поцелуй без налета страха. Поцелуй со вкусом победы и обещания того, что мы еще покажем этому миру, на что способны двое влюбленных психопатов.

— Я тоже тебя люблю, моя драгоценная...

— Но я же не говорила...

— А я говорю.

Три дня тишины. Три дня, за которые мир за пределами этих метровых каменных стен перестал для меня существовать. Здесь, в массерии Марии, время застыло, превратившись в густой золотистый сироп. Мы растворились друг в друге, сдирая остатки прошлого вместе с кожей. Я больше не помню Линду — напуганную девочку, прилежную студентку и вдумчивого психолога. Та девушка осталась где-то далеко в прошлом, усыпанная пеплом, укрытая болью и погребенная под толщей страхов. Сейчас я — продолжение Габриэля, его нервное окончание, его преданная тень, которая наконец-то нашла свой дом в его руках.

Я наблюдаю за ним, пока он спит. Солнечный луч пробивается сквозь узкое окно, очерчивая шрам на его плече — теперь это просто розовая отметина, память о нашей общей боли. Габи даже во сне выглядит так, будто готов в любой момент вскочить и перерезать горло невидимому врагу. Но когда он открывает глаза и видит меня, этот волчий блеск в сине — зеленых омутах на мгновение смягчается.

— Ты слишком много думаешь, маленькая Линда, — хрипло произносит он, притягивая меня к себе. Его кожа пахнет солью и лавандовым мылом. — Твой мозг работает слишком громко. Я слышу его даже сквозь сон.

— Я просто пытаюсь запомнить этот момент, — шепчу я, утыкаясь носом в его теплую шею. — Момент, когда нам не нужно бежать.

— Мы больше не будем бежать, — он целует меня в макушку, и в его голосе звучит пугающая уверенность, которая заставляет меня верить в невозможное. — Завтра мы начнем строить что-то новое, — жестковатые губы скользят по моему виску, вынуждая меня снова плавиться в его руках.

Раньше для меня казалась удивительной и непривычной природа Румынии, но здесь всё совершенно иначе.

Волны, уставшие от долгого пути, ласково шепчут что-то скалам, обточенным веками, — те, в ответ, возвышаются над водой, словно молчаливые стражи забытой земли.

Холмы, покрытые золотистой травой, стелются до самого горизонта, будто пучина застывшего моря. В расщелинах скал цепляются за жизнь дикие оливы — их искривлённые стволы рассказывают истории столетий безмолвным языком времени. Кое-где вспыхивают алыми огоньками цветы олеандра, добавляя ярких мазков к пастельной палитре этого места.

В полдень солнце царит безраздельно, заливая всё вокруг расплавленным золотом. Тени укорачиваются, прячутся у подножий камней, а воздух дрожит от зноя. Лишь цикады нарушают тишину своим неумолчным стрекотанием — будто сама земля напевает древнюю мелодию Сицилии.