По пути сюда я была на тысячу процентов уверена, что мне придется столкнуться с каким-нибудь сложным и избалованным подростком. В большинстве своём все их проблемы тянутся из детства и связаны с тем, что родители всю жизнь были заняты тем, что гнались за деньгами, затыкая огромные дыры в воспитании и недостатке внимания дорогими безделушками и деньгами.

Но я никак не была готова, что моим подопечным окажется взрослый мужчина, что выглядит, словно какой-нибудь главарь мафии из девчачьего романа, но совсем не как человек, нуждающийся в психологической или, тем более, дружеской помощи… Который к тому же… Убил человека.

Изо всех сил стараюсь сохранять невозмутимое выражение на лице, не выдавая степень ошеломления от его признания.

— Хорошо, — сухо изрекаю и тут же мысленно даю себе затрещину. Ничего хорошего, мать твою, в том, что он убил человека, нет! — Не расскажешь, как так вышло? — делаю несмелую попытку капнуть глубже, наблюдая за тем, как в его чарующих глазах убийцы зарождается неподдельное торжество и радость.

— Тебе, правда, интересно? — спрашивает с абсолютной непосредственностью ребенка, которого попросили показать любимую игрушку.

— Конечно, — мягко улыбаюсь, чувствуя за ребрами участившиеся толчки.

— О, my sweetie (англ. — обращение к девушке: " моя сладкая"), слушай, — в предвкушении округляет глаза и окутывает себя сизым облаком дыма, выпущенным из под приоткрытых, идеальной формы, губ. — Сначала я сломал ему обе руки, — машет ладонью в воздухе, будто упоминает что-то незначительное, скучное и совершенно не стоящее моего внимания. — Он так ругался… Говорил, что я ублюдок, представляешь? — вопрошает с искренней обидой, глядя на меня чистым оскорбленным взором, словно дитя, которое вот-вот заплачет. — Мне это не понравилось, — цокает с досадой, и я отмечаю, что всё, чтобы он не сказал со своим еле уловимым мягким акцентом, из его уст звучит ласково и невинно. Возможно, только поэтому я ещё не держу каблуки в своих руках и не несусь отсюда прочь, сверкая пятками.

— И что ты сделал, Габи? — практически ласково уточняю, сжимая между пальцев холодный металл ручки.

— Закрыл ему рот степлером, — легко отзывается и улыбается так очаровательно, что я не успеваю в полной мере испытать и переварить шок от сказанных им слов.

— Ты получил от этого удовольствие…?

Молодой человек вопросительно хмурится. Вскидывает брови, выгибает левую и рассыпается в раскатистом бархатном низком смехе.

— Ты такая забавная, Honey (англ. — милая, родная), — обнажает белые клыки и трогательные ямочки на щеках. — Нет, член у меня не встал в процессе, если пытаешься вычислить мои маниакальные наклонности, — закусывает уголок нижней губы и пристально щурится, беззастенчиво окидывая меня тягучим взглядом с головы до ног.

— Хорошо, я услышала, — в голову настойчиво лезут картинки несчастного человека с зашитым скрепками ртом, и я невольно передергиваю плечами, пытаясь избавиться от навязчивых ужасных видений. — Что ещё…?

Мой собеседник хмурит изломанные брови с росчерком белесого шрама на правой и методично загибает пальца на руках, явно производя какие-то вычисления в уме.

— Дальше я взял паяльник… Да, точно, так и было, — деловито кивает, устремляя на меня открытый, полный радушия, взгляд.

— Ты делал ему больно…?

— Я делал ему красиво! — расстроенно возражает Габи.

— Что ты имеешь ввиду? — исподлобья стараюсь держать его в фокусе своего взгляда, делая короткие пометки в блокноте.

— Я написал на его груди ожогами имя «Мария», — одухотворенно улыбается, словно рассказывает о своем величайшем творении.

— Это имя твоей возлюбленной? — делаю логичное предположение, наблюдая за тем, как мужчина снисходительно фыркает.

— Нет, Lovey (англ. — дорогая), — игриво склоняет голову вбок, бросая хлесткий взор на ручку в моих руках, которая будто начинает леденеть, обжигая пальцы.

— Это… Девушка, которая тебе нравится? — аккуратно уточняю и замираю, словно напуганная зверушка перед хищником, когда молодой человек достает зажигалку и начинает лениво играть пламенем.

— Несомненно, она мне очень нравилась, — Габи поджимает губы и хмурит брови, наблюдая за мной через пляшущее пламя. А от меня не ускользает тот факт, что упомянута эта девушка только что была в прошедшем времени.

Рыжий огонёк овладевает всем моим вниманием, и я уже ощущаю на пояснице мерзкие липкие касания страха, что так не во время решил о себе напомнить. Если я сейчас достану при нём из сумочки таблетки — с этим делом и гонораром можно будет попрощаться.

— А что ты там всё пишешь? — с любопытством интересуется Габи, отрываясь от спинки дивана и слегка подаваясь вперед, играя длинными пальцами над танцующим пламенем. — Разве друзья так себя ведут? Ты же пришла дружить, не так ли…?

Осторожно закрываю блокнот, кое-как вынуждая себя оторвать внимание от зажигалки в мужских руках. Шею опоясывает невидимое кольцо, оно начинает давить сильнее, затрудняя доступ кислорода к дыхательным путям. Машинально провожу ладонью по горлу, смахивая с себя неконтролируемое наваждение.

За окном, словно на холсте забытого мастера, медленно разворачивается мрачная симфония заката. Небо над Румынией тяжёлое, густое, пропитанное предчувствием, оно начинает гаснуть, теряя последние отблески багрового пламени заката. Солнце, прежде рьяно пробивавшееся сквозь пелену низких туч, теперь тонет за чёрными силуэтами старых деревьев, будто погружается в вязкую тьму.

— Пытаешься собрать мой анамнез? — коротко вздрагиваю, проглатывая рвущийся наружу писк, когда по каменным стенам эхом пролетает глухой хлопок чужих ладоней.

Помещение погружается в пелену мягкого света, исходящего от причудливого торшера в углу. Зажигалка в руках мужчины уже исчезла, и мне, наконец, удается нормально вздохнуть. Несмотря на внутренний эмоциональный раздрай, внешне я остаюсь холодна и невозмутима. По крайней мере, мне хочется так думать.

— Нет, — пытаюсь, как можно равнодушнее, возразить.

— Я абсолютно здоров, Honey, — беспардонно обрывает меня, растягивая губы в широкой обезоруживающей улыбке, от которой веет опасностью. — По крайней мере, так говорят все эти чуваки в белых халатах, которые ежемесячно ставят надо мной свои дебильные опыты, — низко хохочет бархатным голосом, от которого по телу прокатываются волнообразные вибрации.

— Тебя так часто проверяют? Зачем? — интересуюсь абсолютно искренне, испытывая мимолетное сочувствие к этому мужчине.

— Мой отец надеется, что ответ врачей однажды изменится и диагноз окажется положительным.

— Но зачем…?

— Что мы всё обо мне, да обо мне, подружка! — спохватывается Габи, пружинящим жестом подскакивая на длинные крепкие ноги. Полы его шелковой изумрудной пижамной рубашки развеваются, пока он в несколько спешных шагов преодолевает расстояние между нами и мягко падает на подлокотник кресла, в котором я сижу.

— У меня всё отлично, — мило улыбаюсь в ответ, стараясь поддерживать диалог и эту игру, в которую ему внезапно захотелось сыграть.

В нос ударяет землисто — табачный аромат его парфюма, полностью олицетворяющий своего хозяина. Обманчиво приятный и пленительный с одной стороны, но невероятно удушливый, туманящий разум, способный отравить.

Невидимые клешни с новой силой сжимают моё горло, и я незаметно закусываю изнутри щеку, пытаясь сохранить невозмутимость на лице.

— Тогда дыши, Линда, — неожиданный властный шепот на ухо выбивает из колеи и имеет ровно обратный эффект.

Испуганно цепляюсь ногтями в кожу подлокотника, осознавая, что не в состоянии глотнуть кислород. К черту эту работу. К чёрту эти деньги. Что я, мать твою, за психолог, которому самому нужен психолог? Я просто хочу жить. Дрожащей рукой тянусь в сторону сумочки, но горячие пальцы обжигают запястье.

— Тебе не нужны таблетки, — мягко убеждает, опаляя ушную раковину прерывистым дыханием с пряно-сладковатым ароматом аниса, будто мужчина недавно пил текилу. Но ведь в его руках был молочный коктейль…? Господи, зачем я об этом думаю?