Я не мог спорить с ее логикой.

— Леннокс никогда не должен узнать.

— Согласна.

— Ты солжешь ему?

— Как я уже сказала, я никогда не лгала ему, ни вам. С ним, ради него, я могу умолчать о некоторых фактах. Неужели я буду единственной, кто так поступал?

— Миссис Уитт, ступайте осторожно.

— Приму это как ваш ответ.

— Тебе стоит. Ты сказала, когда мы в последний раз говорили о Мелиссе, что он просил тебя «позаботиться о ней»?

— Нет. Он сказал, что хочет, чтобы проблема исчезла. Она была источником проблемы. Я помогла ей исчезнуть. Выслушав, как унизительно и требовательно Спенсер говорил с Алекс по телефону, он сказал, что хочет, чтобы Спенсер страдал. Я ответила, что обдумываю решение. Я никогда не рассказывала ему всю историю.

— Два зайца одним выстрелом, — сказал я.

— Да, сэр, — подтвердила Делорис. — Мы никогда больше не упомянем об этом?

— Еще одно. Обвинения, они останутся в силе? Мой сын получит то, чего желал?

— Он будет страдать?

— Именно об этом я и спрашиваю, — сказал я.

— Я почти уверена в этом.

Почему «почти уверена» не принесло мне успокоения? — Мой сын никогда не ответит за это.

— Это само собой разумеется.

— У тебя есть план «Б»?

— Он у меня есть всегда.

Я выдохнул. Она была хороша.

— Завтра.

— Да, сэр, я буду там завтра.

— И этого разговора никогда не было.

— Какого разговора? — спросила она. — Доброй ночи.

Эффективная и смертоносная. Похоже, Леннокс умел выбирать людей.

Я вытащил батарейку из одноразового телефона. В доме было тихо, пока я крался через комнаты и коридоры, пока не достиг кухонной двери, выходящей на террасу у бассейна. Холод пробежал по спине, когда я вышел на бетон. Одно неловкое движение, и телефон упал на твердое покрытие. Один шаг, и каблук раздавил пластик в пыль.

Я сгреб остатки в ладонь и вернулся в темную кухню. Открыв большой шкаф, где стояли контейнеры для мусора и переработки, я высыпал пластиковые крошки к вторсырью. Даже монстры могут помочь спасти планету.

Чарли

Мои веки тяжелели, оставаясь закрытыми все дольше с каждым мгновением. Кружка с теплым чаем опасно покачивалась в руке, пока я боролась с наваливающимся сном. Даже постоянное пищание мониторов мамы стало колыбельной, чей ритм погружал меня в дремоту.

Мой разум был слишком переполнен, чтобы спать, и слишком встревожен, чтобы желать бодрствования. Я не могла перестать думать о Мелиссе Саммерс, о Челси и даже о себе. Насколько близко мы с Челси подошли к тому, чтобы стать жертвами Брайса? Когда умерла Мелисса? Было ли ее тело в Кармикел-Холле, когда там была Челси? Если бы я пошла туда в субботу утром, показал бы он ее мне? Стала бы она еще одним доказательством его власти, как когда-то стала Челси?

Кожа покрылась мурашками, а желудок сжался от ужасных догадок.

А еще был Нокс. Я хотела, чтобы он вернулся ко мне. Он был мне нужен. Мне нужно было опереться на кого-то, кроме самой себя.

И, наконец, моя мама.

Комната, в которой мы находились, имела все необходимое для больничной палаты, но была оформлена с роскошью. Раньше я никогда не была в хозяйских апартаментах этого дома. Как только я осознала, где мы, я изо всех сил старалась подавить образы, которые описал мне Нокс, рассказывая, как нашел Джоселин. Это была та самая комната, где она умерла, где он ее нашел, и теперь здесь спала моя мама.

Я решила использовать слово «спала», делая так, как просил Орен, и концентрируясь на позитиве.

Это также была комната, где останавливался Орен, когда бывал здесь. Его кровать все еще стояла на месте. Мне казалось более чем странным, что именно ее он выбрал для создания импровизированной палаты, но после того, что он рассказал о перелете, перемещение ее в другую комнату не казалось правильным решением.

После его рассказа я не была уверена, что увижу, открыв дверь. Реальность оказалась лучше, чем воображение. Моя мама выглядела спокойной, ее волосы были причесаны, а ночная рубашка — чистой. На щеках появился легкий румянец, а запястья не были привязаны. Постоянный писк мониторов дарил успокоение: они подтверждали, что сердце бьется, а тонкая трубка подавала кислород через нос.

На блестящем серебряном штативе висел пакет с тем, что, как я узнала, было просто физраствором. Тонкая трубка доставляла жидкость в ее вену. К кровати был прикреплен прозрачный мешок для контроля вывода жидкости.

Медсестра объяснила, что им придется возобновить внутривенное питание, если мама не проснется в ближайшее время. А пока они работали над тем, чтобы поддерживать водный баланс. Я была рада услышать, что врач полагает, будто большая часть опиоида гидрокодона и алкоголя уже должны были выйти из организма, что снижало вероятность приступов белой горячки.

Лиз, медсестра, подтвердила, что у мамы действительно три сломанных ребра. По-видимому, они смогли увидеть это с помощью какого-то переносного рентгеновского аппарата. То, на что пошла семья Нокса, чтобы помочь моей маме, поражало меня до глубины души. Врач или медсестра забинтовали бока мамы, чтобы облегчить боль. Она также объяснила, что со сломанными ребрами мало что можно сделать. Только время. Возможно, я ждала врача, а может быть, Нокса. Он должен был скоро приземлиться. По какой-то причине мне было трудно отойти от мамы, несмотря на то что по другую сторону портьер скоро должен был взойти солнца. Исследуя комнату, я обнаружила, что, как и в спальне, которую я делила с Ноксом, здесь тоже есть балкон с видом на залив.

— Мисс Коллинз, вы не против, если я схожу на кухню? Все стабильно. Если я или доктор Росси понадобимся вам, нажмите кнопку на интеркоме.

Я заставила себя улыбнуться: — Спасибо, Лиз. Я останусь с ней.

Когда дверь закрылась, я поставила чай на столик и подошла к постели. Я молча стояла, затаив дыхание, наблюдая, как вздымается и опускается ее грудь. Затем, выдохнув, потянулась к ее руке.

— Мама, я здесь, — голос сорвался от нахлынувших чувств. — Ты поправишься. Это то, что сказала Лиз. Она твоя медсестра, только твоя. Не знаю, как они это сделали, но Демитри достали все это для тебя.

Я снова оглядела комнату, впитывая пространство этой просторной спальни. Орен ушел раньше, а теперь, когда Лиз была на кухне, впервые мы с мамой остались одни.

— Думаю, тебе здесь понравится. Это не поместье Монтегю, и это хорошо. Это дом, прекрасный дом. Подожди, пока познакомишься с Сильвией. Она такая гостеприимная. Здесь происходили разные вещи... — я снова подумала о Джоселин и задалась вопросом о матери Нокса. — Но здесь тепло. Не в плане температуры, а в том, как я себя чувствую, как будто я здесь своя. — Я сделала прерывистый вдох. — Мне жаль, если... я-я хотела бы...

Я не знала, что именно хотела сказать.

— Мама, пожалуйста, выздоравливай. Не думай о поместье Монтегю. Нам больше ничего не нужно ни от кого из них. Пусть забирают себе всё. Мне так много нужно тебе рассказать. Брайс был... — я остановилась, вспомнив просьбу Орена о позитиве. — Это не важно. Ничто не стоит того, что отняло у нас это место. Что Алтон... Черт, было невозможно сохранять позитив и рассказывать ей, что случилось.

Я глубоко вздохнула: — Когда я закончу учебу, я буду работать. Честно. Я не хочу, чтобы Нокс чувствовал, что обязан помогать, но он пообещал, что будет поддерживать нас до тех пор. — Я стерла слезы, которые не переставали течь. — Пожалуйста, выздоравливай, и когда сможешь, останься со мной, с нами.

Я выплеснула всё — последние две недели. Это так мало в масштабах целой жизни, и все же меньше чем за десять дней произошло так много всего. Я не знала, слышит ли она меня, но хотела ей рассказать. Часть меня боялась, что это единственный шанс, который у меня есть.

— Орен, отец Нокса, хочет, чтобы мы говорили только хорошие вещи и не расстраивали тебя. Я не хочу тебя расстраивать, но есть несколько вещей, которые я должна сказать. — Дыхание перехватило, когда я судорожно глотала воздух. — Я знаю, что не была хорошей дочерью, но и ты не была хорошей мамой. — Мои глаза закрылись, заставляя слезы течь еще сильнее. Пока они капали с подбородка, я представляла, как она жила последние двадцать лет так же, как я последние десять дней. Мое детство не было счастливым, но оно не было тем адом, с которым я столкнулась, выйдя замуж за Брайса, живя с его жестокостью день за днем. Гнев, который я позволяла себе лелеять внутри, сменился сочувствием. — Думаю, я понимаю. Думаю, ты старалась. Я осознала это. Я вижу вещи иначе, чем раньше. Мне жаль.