— Мне начинает казаться, что кто-то злоупотребляет нашими порталами, — ответила Медора.

Она выпрямилась и оглядела завал снова. Теперь он выглядел иначе. Уже не просто как утренний хаос, не как перегрузка, не как чужая халатность. Слишком много было странного. Живой тумангрыз без маркировки. Жалобы из неизвестных ведомств. Антистресс-подушка, вылетевшая отдельно от остального. И вот эта метка, похожая на след чужой руки там, где её быть не должно.

— Это не случайность, — тихо сказала она.

— Что именно? — спросил Лионел.

— Всё сразу.

Призрак Аркадий Лаврентьевич подплыл ближе, заинтересованный новым уровнем тревоги.

— Вы хотите сказать, кто-то намеренно перепутал маршруты?

— Нет, — сказала Медора. — Я хочу сказать, что кто-то не просто перепутал. Кто-то лезет внутрь.

Кот сел и обернул хвост вокруг лап.

— Наконец-то.

— Что значит «наконец-то»?

— Это значит, я с утра ждал, когда до тебя дойдёт.

— И не мог сказать раньше?

— Мог. Но ты была занята клиентами и отрицанием.

Лионел посмотрел на них по очереди.

— Мне кто-нибудь объяснит, почему я всё ещё здесь?

— Потому что, — сказала Медора, — вы единственный человек в зале, который уже сегодня видел хотя бы два предмета, выпавших вам вместо судьбы, и всё ещё не ушёл.

— Это плохой критерий.

— Зато надёжный.

Дверной колокольчик звякнул снова.

На этот раз в зал никто не вошёл. На пороге только появилась рука в сером рукаве и просунула в дверь служебную трубку для срочных уведомлений. Потом рука мгновенно исчезла.

Медора подошла, подняла трубку. На восковой пробке стояла печать центрального узла. У неё уже от одного вида этой печати начинала болеть душа.

Она сломала воск, вытянула свёрнутый лист, развернула.

Прочитала.

Потом перечитала ещё раз, надеясь, что слова из жалости перестроятся в более человеческий порядок. Не перестроились.

— Ну? — спросил кот.

Медора медленно опустила лист.

— Из-за временной перегрузки логистических каналов, — сказала она очень ровным голосом, — все спорные, нестандартные, спорно нестандартные и нестандартно спорные отправления ближайшие сутки перераспределяются на наш пункт.

Тишина в зале стала такой полной, что было слышно, как подушка-антистресс опять тяжело вздыхает.

— Сколько? — спросил Лионел.

Медора ещё раз посмотрела в лист.

— Около пятисот единиц.

Призрак Аркадий Лаврентьевич прошептал с неподдельным уважением:

— Вот это я понимаю, истинное презрение к человеку.

Кот прикрыл глаза.

— Сколько времени до первой волны?

Медора дочитала последние строки.

— Формирование потока уже начато.

Лионел посмотрел на завал на полу.

— Это что тогда было?

— Разминка, — сказала Медора.

Он некоторое время молчал, потом взял со стойки свой массажёр, посмотрел на него и поставил обратно.

— Я остаюсь.

— Почему?

— Из ненависти.

— К кому?

— Пока ко всем.

— Подойдёт, — сказала Медора.

Она снова посмотрела на бумагу из центрального узла.

Там всё было написано сухо, аккуратно и с той степенью канцелярского спокойствия, которая у нормального человека вызывает желание кого-нибудь укусить. Временная перегрузка. Оптимизация потока. Повышенная устойчивость бытового пункта. Перераспределение спорных единиц.

Медора сложила лист вдвое.

Потом ещё раз.

Потом очень аккуратно положила его на стойку.

— Это не перегрузка, — сказала она.

— А что? — спросил Лионел.

Она посмотрела на портал, на коробку с исчезнувшей меткой, на корзинку с тумангрызом, на чужие жалобы, на варежку, на кружку, на массажёр и на свои собственные руки, которые уже начинали пахнуть картоном, металлом и плохими решениями.

— Это диверсия, — сказала Медора.

Слово повисло в воздухе и сразу стало слишком большим для маленького пункта выдачи.

Диверсия.

Не сбой. Не перегрузка. Не временное перераспределение потока. Не служебное «просим отнестись с пониманием». А именно диверсия — чужая воля, чужие руки, чужое желание сломать что-то так, чтобы все остальные до последнего момента называли это технической накладкой.

Лионел посмотрел на Медору без привычного раздражения. Почти внимательно.

— Вы уверены?

— Нет, — сказала она. — Но у меня плохое утро, и обычно в такие дни я оказываюсь права.

Кот сидел на стойке, обернув хвост вокруг лап.

— Я бы сказал мягче. У тебя не утро. У тебя рабочая смена в аду с элементами складского учёта.

— Перестань радоваться.

— Я не радуюсь. Я всегда так выгляжу.

Призрак Аркадий Лаврентьевич медленно проплыл вдоль стойки и заглянул в лежащий на ней сложенный лист.

— А если это всё-таки перегрузка?

— Тогда я очень хочу посмотреть на человека, который подписал перераспределение пятисот спорных отправлений в помещение, где уже сейчас нельзя пройти между стеллажами и не потерять уважение к себе, — сказала Медора. — А если это диверсия, я хочу посмотреть на него ещё сильнее.

Лионел взял со стойки длинную коробку с кружкой-термосом, коротко покосился на неё и поставил на другой край.

— Что будем делать?

— Для начала перестанем стоять и выглядеть изумлёнными. Это нервирует вещи.

— Их тоже?

— Особенно их, — сказал кот.

Медора быстро убрала письмо из центрального узла под кассу, будто от этого оно могло стать менее унизительным, и выдвинула нижний ящик стойки. Там лежали запасные сканеры, бланки, упаковочная лента, два кристалла связи, набор пломб, чай в жестяной коробке и маленький аварийный молоток, смысл которого она до сих пор не поняла. На вид он был слишком игрушечный для настоящей аварии и слишком серьёзный для шутки.

Она взяла кристалл связи, приложила ладонь. Кристалл мутно засветился, внутри него пошли трещинки света, потом раздался сухой шорох, будто кто-то на том конце с отвращением перелистывал бумаги.

— Региональная линия. Если вы звоните по поводу временной перегрузки, мы уже в курсе. Если по поводу конца света, уточните форму.

— Малина. У нас несанкционированный бумажный выброс, живая доставка без маркировки, спорная метка на части груза и уведомление о перераспределении пятисот единиц. Мне нужен человек с полномочиями отмены.

На том конце коротко помолчали.

— Отмена недоступна.

— Тогда дайте человека с полномочиями думать.

— Такие сейчас на вес золота.

— Я не шучу.

— Мы тоже.

Голос был женский, усталый, сухой. Так обычно говорили люди, которые за утро уже успели испытать отчаяние, презрение к системе и лёгкий приступ профессиональной гордости.

— У нас зелёная зона, — продолжила женщина. — Ваш контур признан устойчивым.

Медора посмотрела на портал, на тумангрыза под салфеткой, на подушку, которая тяжело вздыхала на краю стойки, и на Лионела с его тремя ошибочно полученными полезными вещами.

— Понятие у вас художественное.

— Других не завезли.

— Кто подписал распоряжение?

— Подпись закрыта уровнем допуска.

— Разумеется.

— Послушайте, — сказала женщина после короткой паузы. — Я вам ничего не говорила, а вы ничего не слышали. Но если у вас там чужие метки, не вздумайте ничего активировать. И держите в стороне всё, что пришло без кода или с перекрытым кодом. Особенно длинные коробки.

Медора медленно выпрямилась.

— Почему длинные?

Но линия уже оборвалась.

Она опустила кристалл на стойку.

— Ну? — спросил Лионел.

— Нам официально не помогают.

— А неофициально?

— Не советуют трогать длинные коробки.

Он посмотрел туда, где лежали его массажёр, кружка и ещё три длинных футляра из свежего выброса.

— Мне это не нравится.

— Вы только сейчас начали? — спросил кот.

Медора быстро оглядела зал. Коробки, пакеты и свёртки были разбросаны так, словно кто-то очень злой пытался обустроить здесь вторую жизнь. Между стойкой и дверью ещё оставался проход, но в глубину пункта уже приходилось протискиваться боком. Если первая настоящая волна спорных отправлений придёт прямо сейчас, им останется только лечь поверх коробок и притвориться интерьером.