Последние три слова она сказала так резко, что сама вздрогнула.

Диск под крюком Сорга треснул.

Не громко.

Но с тем приятным сухим звуком, который издают вещи, когда у них наконец отбирают право портить людям жизнь.

В ту же секунду весь воздух в пункте качнулся.

Тележка содрогнулась.

На миг показалось, что стены действительно сдвигаются. Что угол справа длиннее. Что окно уже. Что портал стоит глубже. Что вывеска над дверью вот-вот сменит букву.

А потом всё прошло.

Резко.

Как судорога.

Как ложь, у которой кончилось дыхание.

Минерва выдернула диск из крепления и швырнула его в приготовленный металлический контейнер. Сорг захлопнул крышку. Контейнер сразу задрожал, но остался закрыт.

Тишина ударила по ушам.

Медора стояла внутри контура, тяжело дыша, и чувствовала, как под ногами пол снова становится просто полом. Не спором. Не выбором. Не чужой геометрией.

Просто своим местом.

Кот первым нарушил молчание.

— Ну наконец-то.

Медора медленно повернула голову.

— Если ты сейчас скажешь что-нибудь умное, я тебя придушу.

— Не скажу. Скажу, что чай остынет.

Это было так по-дурацки, так по-живому и так кстати, что Медора вдруг рассмеялась.

Не от радости.

От перегруза.

От облегчения.

От того, что если не смеяться, придётся либо сесть на пол, либо начать кусать чужие служебные бумаги.

Лионел подошёл ближе.

Он остановился не сразу у контура, а почти рядом с Медорой — ближе, чем требовалось для проверки точки, портала или чужой схемы.

Несколько секунд он смотрел на неё так, будто хотел убедиться не в том, что Малина снова стала собой, а в том, что Медора тоже вернулась на место. Не как открывающая. Не как носитель точки. Просто как человек, который только что удержал на себе слишком много чужого.

— Ты как?

— Жива, — сказала Медора.

— Это не ответ.

— Для сегодняшней смены — почти официальный отчёт.

Лионел хотел усмехнуться, но почему-то не смог. И это оказалось страннее любой магии.

Минерва смотрела на стойку, на дверь, на портал, словно сверяла видимую реальность с каким-то внутренним стандартом.

Потом коротко кивнула.

— Пока — да.

— Очень успокаивает это «пока», — сказал Лионел.

— Я стараюсь быть честной.

Сорг поднял контейнер с диском двумя руками.

— Это я забираю.

— Забирайте, — сказала Медора. — И тележку тоже.

— Естественно.

— И если кто-нибудь ещё попробует сюда притащить чужой адрес, я хочу заранее получить право ударить его чем-нибудь по голове.

Минерва взяла свой чай и сказала почти задумчиво:

— Обычно я против самодеятельности.

— Но?

— Но сегодня вы заслужили обсуждение исключений.

Медора вышла из контура.

Ноги были ватные. Не совсем свои. Будто она не стояла, а полчаса удерживала на спине шкаф с документами. Рубэн был прав: надо было не доводить себя до состояния, когда простая еда кажется актом высшего милосердия. Но Рубэн, к сожалению, слишком часто оказывался прав в местах, где это раздражало.

Она взяла со стойки стакан.

Чай был всё ещё тёплый.

Не горячий, как раньше, но хороший. Крепкий. Горьковатый. С травой и чуть слышной дымной нотой от картонной крышки.

— Так, — сказала Медора, отпивая. — Теперь плохая часть: что это было началом, а не концом?

Никто не ответил сразу.

И именно это ей не понравилось больше всего.

Сорг поставил контейнер ближе к двери.

Лионел скрестил руки на груди.

Кот сел ровнее.

Минерва опустила стакан.

— Потому что, — сказала она, — узел был не единственный.

Медора медленно отняла чай от губ.

— Что?

Минерва достала из кармана ещё две маленькие металлические пластины.

Одна была погнута.

Вторая почти оплавлена по краю.

— Это мы нашли у футляров. Они были частью той же схемы, но слабее. Эти сняли раньше. А основной — сидел на тележке. Значит, точку вели не одним каналом. А с запасом.

— То есть кто-то очень хотел, чтобы у нас здесь перестало быть у нас здесь, — сказала Медора.

— Именно.

— И это всё ещё кто-то, кого мы не поймали.

— Да.

Лионел тихо выругался.

Кот свёл уши.

Сорг посмотрел на дверь так, будто уже мысленно вышел во двор и очень многим испортил вечер.

Медора поставила стакан.

Сытая усталость внутри неё ещё не успела исчезнуть, но теперь к ней добавилось кое-что другое. Спокойнее злости. Холоднее страха. Очень неприятное, очень собранное понимание, что сегодняшний день не был случайной катастрофой. Его собрали. Подготовили. Подвезли. Подписали. Навели. И если бы они чуть-чуть не успели, если бы Рубэн не заметил, если бы бирка не выпала, если бы кот вёл себя чуть менее мерзко, если бы она не удержала в голове запах точки, скол на плитке и дурацкую жёлтую ручку, то сейчас здесь уже могло быть совсем другое место.

И её бы просто вычеркнули оттуда, где она уже успела стать своей.

— Ладно, — сказала Медора очень тихо. — Тогда давайте уже узнаем, кто именно решил, что может прийти в мой пункт и переставить ему имя.

Минерва посмотрела на неё.

И на этот раз в её лице было не раздражение, не сухое уважение и не усталость.

Что-то ближе к согласию.

— Вот теперь, — сказала она, — можно начинать работать по-настоящему.

Настоящая работа редко начинается красиво.

Не в тот момент, когда кто-нибудь холодно произносит, что теперь можно действовать по-настоящему. Не тогда, когда все многозначительно замолкают, а лампа над стойкой внезапно начинает светить как в хорошем спектакле. И даже не тогда, когда человек наконец понимает, кто его враг.

Настоящая работа начинается с того, что на стойку выкладывают грязные улики, остывший чай, чужую мерзость и собственную усталость, а потом пытаются разобраться, что из этого первым захочет испортить остаток дня.

Медора стояла у кассы, всё ещё чувствуя в ладонях слабую дрожь после контура. Пол под ногами снова был её полом, стены — её стенами, воздух — её воздухом, и всё равно внутри оставалось мерзкое ощущение, будто кто-то только что пытался выдернуть у неё изо рта собственное имя.

На стойке лежали бирка, три кусочка тёмного металла, снятые с тележки и длинных футляров, и тонкая служебная пластина Минервы, на которой любой след выглядел так, словно уже заранее был виноват.

Кот сидел рядом, обернув хвост вокруг лап, и наблюдал за всем этим с видом существа, уверенного, что оно давно предупреждало, но люди, как всегда, слишком долго были людьми.

Сорг стоял у двери.

Он не ходил по помещению, не раздражался, не бросал тяжёлых взглядов по углам. Он просто стоял у двери. Но Медора уже успела понять, что именно так выглядят крупные хищники в те минуты, когда им очень хочется выйти наружу и начать кого-нибудь ломать, а профессиональная дисциплина требует сначала выслушать ещё хотя бы одно разумное предложение.

Минерва сняла перчатки, аккуратно положила их на край стойки и сказала:

— Ещё раз. Не эмоционально. Не образно. Только то, что можно удержать руками.

— Это ваше представление о душевной поддержке? — спросила Медора.

— Нет. Моё представление о душевной поддержке — это когда вы сначала не умираете, а потом жалуетесь. Сейчас работаем.

— С каждым часом вы нравитесь мне всё более специфически, — сказал Лионел.

Минерва даже не посмотрела на него.

— Это взаимно.

Лионел сидел на подоконнике у дальней стены, сгорбившись ровно настолько, чтобы не выглядеть сломанным. Судьба за утро успела заменить ему меч на массажёр, кружку и прочую оскорбительно полезную дрянь, затем втянуть в чужое разбирательство, потом накормить, потом снова втянуть, и теперь он выглядел человеком, который ещё не решил, считать ли сегодняшний день проклятием, знаком или особенно дурной формой знакомства.

На самом деле он уже почти решил.