— А если заметит? — спросил Лионел.

— Тогда зависит от скорости, глупости и состава участников.

Кот поднял морду.

— Участники у нас смешанные.

— Я это уже оценила, — сухо сказала Минерва.

Медора смотрела на диск и чувствовала, как внутри у неё снова начинает подниматься то собранное, рабочее бешенство, которое приходит вместо паники, если человеку достаточно раз испортили день.

— Значит, они не просто хотели что-то провести через нас, — сказала она. — Они хотели сделать вид, будто нас тут вообще нет.

— Почти, — кивнула Минерва. — Они хотели, чтобы в нужный момент здесь была не ваша точка. А другая.

— Но зачем?

— Чтобы всё, что проходит сюда, числилось не здесь. Чтобы всё, что исчезает отсюда, не могло быть правильно отслежено. Чтобы свидетели смотрели на одну дверь, а схема видела другую.

Лионел медленно выдохнул.

— Никогда не думал, что окажусь в месте, где даже адрес может оказаться частью преступления.

— У нас очень разносторонний сервис, — сказала Медора.

Сорг коротко провёл пальцем по диску, не касаясь самого центра.

— Его надо снимать.

— Снимайте, — сказала Медора.

— Не всё так просто, — ответила Минерва. — Если сейчас резко оторвать узел, то всё, что уже было наведено, рванёт обратно. Может ударить по порталу. Может по контуру. Может просто выжечь половину внутренней привязки точки.

— То есть Малина пострадает, если из неё начнут выгонять чужое имя слишком грубо.

— Именно.

— Замечательно.

— Я предупреждала, что формулировки будут неприятными.

Сорг посмотрел на неё.

— Есть тихий способ.

— Есть, — сказала Минерва. — Но для него нужен носитель точки.

Медора не сразу поняла.

Потом поняла.

— Нет.

— Да, — сказала Минерва.

— Почему сразу я?

— Потому что точка держится за вас сильнее всего.

— Это кто решил?

Кот поднял лапу.

— Я.

— Твоё мнение тут не считается.

— Ещё как считается. Я местный.

Минерва тоже не выглядела особенно сомневающейся.

— После сегодняшнего — вы. На вас уже отзывается книга учёта. На вас реагирует контур. Вы первая заметили рассогласование не головой, а телом.

— Это вообще не звучит как награда.

— Так и не должно.

Медора посмотрела на бирку, на диск, на тележку, потом на свои ладони.

Кожа на пальцах ещё помнила тепло стакана и горячей шаурмы. И это было почти обидно. Потому что есть вещи, после которых хочется просто сидеть и молчать, а не становиться носителем точки в процессе логистического изгнания.

— Что нужно делать? — спросила она.

— Встать в контур, — сказал Сорг. — Взять точку на себя. И пока мы снимаем узел, не дать ей отозваться на чужое имя.

— Это как?

— Не перепутать, кто ты и где стоишь, — ответила Минерва.

— Очень исчерпывающе.

— Лучших слов нет.

Лионел неожиданно сказал:

— Ей нужен не только ответ. Ей нужно понимать, за что держаться.

Все посмотрели на него.

Он чуть пожал плечом, недовольный тем, что вообще заговорил.

— Что? У меня сегодня много свободного времени и незапрошенного участия.

Минерва кивнула.

— Верно. За факты. За простые факты. За вывеску. За дверь. За полки. За кота, к сожалению, тоже. За то, что делает точку ею. Никакой поэзии. Никакой лишней символики. Чем грубее и точнее, тем лучше.

— Это мне подходит, — сказала Медора.

Кот фыркнул.

— Я бы поспорил насчёт грубее.

— Тебя никто не спрашивал.

— Какой день.

Сорг уже расчищал пространство у портала. Минерва поставила тележку ближе к контуру и приготовила инструменты. Лионел отошёл к стене, но не слишком далеко. Вид у него был такой, будто он сам не верит, что снова остаётся на чужом спектакле, однако что-то внутри не даёт уйти.

Медора сняла пальто.

Потом шарф.

Потом поставила стакан с чаем на стойку.

Воздух возле портала был чуть холоднее остального помещения. Не морозный. А скорее сосредоточенный. Как бывает в комнате перед очень неприятным разговором.

— Готовы? — спросил Сорг.

— Нет.

— Хороший ответ.

— Но давай уже.

Она встала в медный контур.

Сначала ничего не произошло.

Потом пол под подошвами будто очень тихо вздохнул.

Не громко. Не магически. Просто так, как иногда вздыхает старый дом, когда в него снова входят свои.

Медора закрыла глаза.

— Не закрывайте глаза, — сразу сказала Минерва.

— Почему?

— Потому что чужое имя любит темноту.

— У него отвратительный вкус.

— С этим спорить не буду.

Медора открыла глаза и посмотрела прямо перед собой.

На портал.

На стойку.

На сканер.

На стеллажи.

На наклонённую табличку технического перерыва.

На кота, который сел на край прилавка, как чёртов домашний идол, отказывающийся признавать собственную декоративность.

— Начали, — сказала Минерва.

Сорг поддел тонким крюком чёрный диск у основания тележки.

Минерва положила ладонь на край контура.

И сразу что-то изменилось.

Не в свете.

Не в температуре.

В названии.

Медора это ощутила так, как ощущают слово, которое вот-вот сорвётся с языка, но пока ещё не произнесено вслух.

Ей вдруг на секунду показалось, что вывеска над дверью немного другая.

Что проход к складу лежит не там.

Что стеллажи стоят не в том порядке.

Что соседняя стена дальше, чем должна быть.

И главное — что это место как будто ждёт не её.

Очень тихо.

Очень уверенно.

С расчётом на то, что уставший человек сам подумает: ну да, наверное, так и было.

— Нет, — сказала Медора вслух.

— Держите, — сказал Сорг.

Крюк вошёл глубже.

По диску прошла тонкая тёмная дрожь.

И тогда в голову полезло чужое.

Не образами. Хуже.

Уверенностью.

Спокойной, деловитой уверенностью, что здесь не Малина. Что здесь всегда была Озёрная. Что стойка у окна стояла иначе. Что у вывески был другой оттенок. Что код у точки другой. Что первый маршрут с утра идёт не через этот узел, а через соседний. Что Медора вообще здесь случайный человек. Не открывающий. Не свой. Просто временный сотрудник, который что-то путает.

— Нет, — повторила Медора уже жёстче.

— Факты, — сказала Минерва.

— Утром дверь плохо закрывается, если кто-то держит ногой коробку.

Сорг работал молча. У него по виску медленно ползла жила.

— На третьем стеллаже сверху лежит возвратная сковородка с отколотой ручкой.

Кот довольно поднял голову.

— И мешок тумангрыза под стойкой, — сказал он.

— Молчи, — процедила Медора. — Я и так знаю.

Чужая уверенность снова навалилась.

На этот раз тоньше.

Ей показалось, что она не помнит запах этой точки.

Не помнит, как скрипит пол у дальней стены.

Не помнит, с какой стороны утром падает свет на стойку.

Будто всё это принадлежало не ей, а какому-то другому человеку, более подходящему, более законному, более правильному для схемы.

Она сжала пальцы.

Почувствовала ногтями собственную ладонь.

— У нас пахнет пылью, картоном и слишком умным котом, который орёт с шести утра.

— Возражаю, — сказал кот.

— И ещё дешёвым пластиком от новых контейнеров, — продолжила Медора. — И чаем, который всегда остывает слишком быстро.

Диск в руках Сорга резко щёлкнул.

Минерва вскинула голову.

— Ещё. Быстро.

Медора посмотрела на стойку и вдруг с ясностью вспомнила, как здесь сидел серый кот в её первое утро. Как смотрел на неё так, будто уже всё про неё понял и не слишком этим впечатлён. Как первая клиентка принесла карту желаний и хотела вернуть уважение. Как из портала сыпались жалобы. Как точка дёргалась, сопротивлялась, держалась, возвращалась.

И вместе с этим пришло настоящее.

Не красивое.

Не высокое.

Настоящее.

— Тут всегда слишком жарко возле сканера, если лампа моргает. На нижней полке справа лежат запасные бланки, которые всё время кончаются не вовремя. У дальнего стеллажа у стены скол на плитке. У меня под кассой лежит жёлтая ручка, которая пишет только из злости. И это моя точка.