Он оглядел свою «келью», соображая, чем можно подпереть дверь. Жалкая ДСП-шка казалась ему слишком ненадёжной преградой, но всё, что у него было противопоставить вновь прибывшему «постояльцу» – матрас, рюкзак с тряпками и томик Марка Твена.

«Почему они не сделали дверь покрепче?!», - задал он сам себе полный панической обиды мысленный вопрос и, неожиданно, сам же на него очень спокойно ответил, - «Потому что... это не требуется. Никто не войдёт сюда, пока дверь закрыта. Успокойся и ложись спать... Эта смена последняя. Завтра ты будешь дома...»

Собравшись с духом, он отлепился от двери, забрался на свой саркофаг и, порывшись в рюкзаке, достал запасную майку. Старенькую, но чистую, стиранную еще при маме. Он так и не сподобился сменить тут белье. И не столько потому, что он был опустившимся грязнулей, сколько потому... что он тут вроде... так и не успел испачкаться...

Вот и сейчас... После пережитого стресса он должен был бы пропотеть и вонять, как жопа, но... у него даже подмышки не взмокли!

Разорвав майку на лоскуты, он замотал искалеченную руку и прилёг, стараясь унять суматошное сердцебиение.

Мысли метались под пылающим лбом, пытаясь объять необъятное. Они прибывали на остров регулярно – некие... сущности, не имеющие ничего общего ни с паромщиками, ни со смотрителями. Это как раз паромщики и смотрители рядились под них, чтобы... чтобы что? На этот вопрос ответа он не знал. Но что он знал точно – ему, Кольке, крупно везло в том, что эти сущности в большинстве прибывали, когда он сладко спал без сновидений, спрятав лицо от серенького рассвета-заката раскрытой и так и не прочитанной книжкой.

А еще он должен сказать спасибо, что «форс-мажор» произошел сейчас, а не в начале вахты. Он бы просто не смог ни работать, ни отдыхать, каждую секунду ожидая нового пришествия!

Сердце, уже начавшее успокаиваться, снова заполошно затрепыхалось, когда Коля представил себя, спящего, со стороны. И пока он беззаботно похрапывал за хлипкой дверцей, они бродили снаружи... быть может, даже подходили к его комнате в поисках своей... кельи, глядели на закрытую дверь и в скорбном разочаровании шаркали дальше...

«Прекрати!», - приказал он себе и сжал ладонями голову, пытаясь прогнать одолевающие его жуткие образы.

- И ты прекрати! – шёпотом прикрикнул он на Шурку, которая без устали царапала рыхлую древесину, словно рыла яму. Она шевельнула ушками, коротко тявкнула и заработала лапами еще активнее. Коля заметил на ее умильной, белоснежной мордочке следы крови, и это лишь добавило бело-горячечного ужаса и без того жуткому дню.

Он поднялся, намереваясь отогнать собаку от двери, но так и застыл, мгновенно обратившись в камень.

- Ли-и-инда-а-а-а! ЛИНДА! Ли-И-и-ИН-ДА-аааа! Линда!

Глухой, протяжный голос словно парил над островом, отражался многоголосым эхом от скал, сочился тусклым туманом в незастеклённое окошко, скорбной литанией стелился по недвижным водам, бился в закрытую дверь...

«Боженька праведный... Хороший мой Боженька... Пожалуйста, пусть это будет не по-настоящему!», - заскулил Коля, чувствуя себя маленьким мальчиком, который впервые остался один дома и вдруг услышал в трубах канализации звуки, напоминающие голоса.

- Ли-и-инДА –А-А! – неслось из стен, пронзая каменную твердь, - ЛИ-И-Инда-аа-а-а!

Шурка, совершенно обезумев, завертелась вокруг своей оси и зашлась отчаянным воем.

- Замолчи, дура! – заныл Коля в слезливом ужасе, впрочем, уже не решаясь ее трогать, - Она же...!

Он не договорил. Нервы окончательно сдали, он метнулся к двери и приоткрыл её, выпуская собаку в сумеречную муть. Ещё несколько секунд он слышал клацанье коготков по пандусу, потом все стихло, включая и материнский голос...

Двадцать девять в неряшливо вырезанном окошечке календаря задрожала и с оглушающим щелчком сдвинулась, сменившись на Тридцать.

Коля, хоть и ждал этого, все равно вздрогнул и чуть не заорал.

Он пытался уснуть, но так и не сомкнул глаз. Всё время с момента Шуркиного побега он то бесцельно мерил шагами тесную комнату, то приоткрывал на ладонь дверь, шёпотом звал питомицу и до головной боли вслушивался в ватную тишину острова – и надеясь услышать отклик, и боясь, что отклик будет совсем не тот, что он ждал... Несколько раз он ложился и укрывался своим пальто, пытаясь сном ускорить наступление новой смены, но сон не шел.

Последние часы он просидел, скорчившись на саркофаге, неотрывно пялясь на календарь и соображая, что ему делать, когда наступит смена. Если наступит. Он несколько раз перечитал инструкцию, но там ни слова не было сказано, что делать, если питомец сбежит, и чем это грозит смотрителю.

«Она не сбежала, ты её сам выпустил», - поправил его внутренний голос. Возразить ему было нечем.

Сразу после щелчка Коля слез с саркофага, собрал свои пожитки, вынул из ниши календарь и закрутил его в матрас. В эту последнюю смену он старался сделать все четко по инструкции, в надежде, что своим хорошим поведением вернёт Шурку – единственное родное существо.

Он надел пальто, накинул рюкзак и двинулся в свой последний обход, каждую секунду натягиваясь в мучительном ожидании знакомого клацанья коготков или краткого тявканья за спиной. Минуя проем, в котором накануне скрылась его призрачная мать, он уже без удивления обнаружил, что помещение пусто, а отсутствие номера говорит о том, что оно не подлежит обработке.

Мгновенье поколебавшись, он все же отцепился и вошёл. С затаённой жутью он ждал каких-то знаков – быть может, нацарапанных на ложе слов напутствия пропащему сыну или белых волосков, выпавших во время радостных объятий хозяйки и питомца. Но... ничего. Разве что само ложе было едва припорошено словно бы красным перцем.

Спустившись на пристань, он сложил последние пакеты в ящик и посмотрел на море. К пристани неспешно приближалась лодка, а в отдалении маячила еще одна. Всё, как полагается.

Он снял пояс, сунул его в пакет с перепутанными лямками, следом выложил потрепанный листок с инструкцией и, закутавшись в вонючий саван, подхватил ящик и шагнул на утопленные в воде ступени, изо всех сил стараясь не поскользнуться и не съехать на усеянное ржавыми гвоздями дно. В ботинки тут же натекло безразлично-мокрым, но ностальгического, как и радостного, чувства это не вызвало.

Молча он забрался в лодку, поставил ящик и, развернувшись лицом к острову, невольно склонил голову и прикрыл глаза. Прощаясь? Прося прощения?

В ватной неподвижности послышались приглушенные всплески, и Коля, не открывая глаз, понял, что они отплыли.

- Братка... ты можешь уже сесть, иначе за борт вывалишься..., - через некоторое время послышался голос позади, и Коля открыл глаза. Ничего, кроме бескрайнего серого моря и серого неба. Он развернулся, сел на лавку и машинально принял у паромщика фляжку с уже открученной крышечкой. Выпил знакомый «чай с лимоном», вернул фляжку и взамен получил мятую, уже подкуренную беломорину.

- А... Иван..., - промямлил он, подняв, наконец, глаза на паромщика, - Я упустил её... Шурку.

- Дурная это была затея - собаку с собой брать..., - с сочувствием отозвался паромщик, - Но ты радуйся, что сам уцелел. Теперь заживешь...

Чувствуя уже почти забытое ощущение опьянения и бесцельно вертя в пальцах папиросу, Коля для устойчивости сполз задницей на дно лодки. Попробовал затянуться, но тут же брезгливо выбросил окурок за борт. Курение ему всегда казалось нелепым расточительством. Тратить на вонючий, горький дым деньги, которые можно потратить на выпивку – страшная глупость.

Море качалось, паромщик качался, небо качалось. Убаюканный ими, Колька закрыл глаза.

...

Какой-то непривычный звук вырвал его из глубокого забытья. Он приоткрыл глаза и несколько секунд в тупом оцепенении таращился на столпившихся за стеклом хихикающих малолеток. Потом опомнился, сел и тут же схватился за голову, в которую гнилым прибоем хлынула похмельная боль.