- Ты точно бредишь!

Иван достал папиросу, закурил, изучающе разглядывая Колю. Потянулся было к бутылке, но сдержался.

- Зачем тебе это?

- Мне надо забрать собаку. Она осталась там... совсем одна...

Иван захрюкал, потом хрипло расхохотался.

- Я понимаю, что веду себя, как дурак, но ты не понимаешь. У тебя жена, дети... наверное. А у меня только Шурка и оставалась. И даже её я не уберег. Я думал, чувство вины притупится со временем, но онотолько усиливается! Снится она мне. Зовет! А мама...

Он прикусил язык, осознав, что чуть было не выложил главные боль и стыд своей жизни малознакомому мужику. О том, что он бухал с кем-то, пока за стенкой умирала мать. И звала она в свой смертный час не его, Колю, а дурацкую собаку. А он слышал и испытывал облегчение, что не обязан идти – не его ведь зовёт!

Он затряс головой, прогоняя болезненные воспоминания.

- Матушкина собака?

- Нет. Моя.

Иван молча докурил, затушил папиросу в одну из пустых рюмок, потом на удивление трезвым голосом заговорил:

- Слушай. Объявление ты здесь уже не найдёшь. Локация сместилась. Куда, не знаю. Я теперь такой же безработный, как ты.

- Но... как ты узнал? – плечи у Коли опустились. Куда ни кинь – всюду клин.

- Очень просто. Однажды они просто не позвонили. Значит, договор расторгнут. Но даже, если ты вычислишь новое местоположение, то всё равно отбор не пройдёшь.

- Почему ты так уверен?

- Хотя бы потому, что я лично ни разу не возил на вахту одного и того же Смотрителя дважды.

- Ну, на то могут быть разные причины, - протянул Коля, - Например, элементарное нежелание туда возвращаться... Я вот и не подумал бы о возвращении, если бы не Шурка...

- Уверен?

Припомнились, отозвавшись вдруг светлой тоской, песочные скалы, темные ёлки, тяжелое, грозовое небо, тихие воды. Он кивнул, но как-то неуверенно. Иван хмыкнул.

- У них явно база есть, куда все наши данные аккуратно заносятся. Паромщиков выгоднее постоянных держать, потому что работа эта определённого навыка требует. А смотритель – сугубо одноразовый индивид. И ни смена паспорта, пола или гражданства их не проведёт.

- Пальцы...., - вспомнил Коля процедуру со снятием отпечатков.

- Да, пальчики новые себе на раз-два не пришьёшь...

- Ну, а почему? Разве не надежнее было бы отправлять туда не бредящих алкашей, а прошаренных уже, опытных людей?..

- Думаю, здесь две причины. Вы выходите с острова здоровыми, а здоровым там верная смерть или что похуже. А другую причину, наиболее весомую, ты сам сейчас и озвучил... Не нужны им там прошаренные люди, братка. Ты думаешь, ты один такой, кто ходит вынюхивает, потеряв покой и сон? Вот я за этот год много вывез, и большинство однажды оказывались на моем пороге с единственной головной болью – как вернуться. Причины разные: срачки, болячки... собачки. У Петрухи так совсем крышу унесло. Почти весь гонорар потратил на беготню по библиотекам и музеям, а остатки..., - Иван налил еще стопарь и нехотя продолжил, - Мне принёс. Требовал выдать координаты, и я выдал, конечно... только локация уже сместилась. И не на километр или два, а... в общем, намного.

- Когда это было?

- Ну..., - Иван поднял глаза к паутине на потолке и неуверенно ответил, - Снег сошел уже... Моя помидоры на окно выставила... Погодь, так я тебя последней ходкой и привез!

«Конец марта», - припомнил Коля.

- Самое скверное, что я Петрухе деньги вернуть не смог. Пока шель-шевель, моя успела найти их и перепрятать. Врага себе на пустом месте нажил...

Коля помолчал немного и устало поднялся.

- Дай хоть адрес этого твоего Петрухи, - попросил он и положил на стол две пятёрки.

- Адрес я не знаю, а телефон дам. Только ты осторожнее с ним. Он отличный мужик, но психованный, как сука во время течки. Утверждает, что за ним слежка. Так что поаккуратнее на контакт выходи, а то заблокирует и хрен достучишься. И это... попроси прощения за меня ещё раз, а то неудобно вышло...

Иван сгрёб купюры и, с трудом вписавшись в дверной проём, скрылся в доме.

Коля приблизился к могиле с тылу, ибо без предварительной подготовки посмотреть матери в глаза не смог бы. А позади памятника он как раз сообразил небольшой столик, привязав к берёзке обрезок ламинированной фанеры. Конечно, полагалось «внедрить» здесь для храбрости чего-то покрепче, но в последние месяцы Коля мог пить разве что красное сухое и в крайне умеренных количествах. Плеснул себе на глоток в стаканчик, налил побольше матери. Выпил и только потом обошел памятник и несмело коснулся мигающим взглядом её портрета.

Выдохнул.

Конечно, он понимал, что сны – лишь проекция его страхов и вины, но не понимал, почему сны такие яркие, такие... живые. Этой ночью ему снова снился Остров. Он стоял перед номером – тем самым, в котором когда-то «забаррикадировалась» его покойная мать. Но на этот раз никакой баррикады не было, а вместо привычного саркофага на полу горбился прозаичный могильный холмик, увенчанный тем самым прямоугольником чёрного гранита, на который он сейчас смотрел. С изображением матери. Знакомая скептическая ухмылка, легкий наклон головы, пышный шиньон на затылке...

А к монументальной груди прижимает перепуганную, вырывающуюся Шурку.

Во сне Коля вошёл в склеп и принялся послушно собирать в крошечный пакетик жирную кладбищенскую глину, смутно недоумевая, почему для таких случаев ему не выдали мешок побольше. Под картошку вполне бы сгодился.

Он наполнял пакет за пакетом, виновато поглядывая на портрет и отмечая все новые детали – перепуганный Шуркин глаз, выглядывающий меж прядей чёлки, ее напряженная поза, выпущенные когти, которыми она впивалась в держащую её полную руку.

Он орудовал совочком все энергичнее, сознавая, что ему потребуются не месяцы, а годы, чтобы убрать этот номер. Годы наедине с материнской могилой.

А потом... откуда-то споднизу, задушенный толщей земли и камня, раздался истеричный лай.

...

Коля поставил мамин стаканчик у памятника, пристроил рядом бутерброд и присел на крошечную скамеечку подле.

- Привет, мам..., - промямлил он, разглядывая портрет на памятнике. Пышный шиньон, легкий наклон головы, скептическая усмешка... И, конечно, никакой рвущейся из рук собаки, - Как ты там? Как... Шурка?

Он горько скривился от чудовищной нелепости собственных вопросов. Пригубил вино, уже привычно отмечая, что второй глоток ему делать вовсе не охота.

- Не обижай её, ладно? – попросил он, - я скоро её заберу. Встречаюсь сегодня с этим... Петрухой. Он совершенно чокнутый, но, кажется, знает куда больше, чем мы с Иваном вместе взятые. А больше мне и податься некуда...

Коля мысленно воспроизвел клоунский обряд встречи двух бывших смотрителей. Первое сообщение он написал наобум, дескать, меня Николаем звать, хочу поговорить об Острове. Ответа он ждал долго, но так и не дождался, а потом понял, что Петруха его сразу заблокировал.

Тогда он купил другую симку и написал уже более обстоятельно, сообщая, что номер ему дал Иван, что он тоже бывший смотритель, и что ему позарез необходимо встретиться. Ответное сообщение, на этот раз, он получил, но тоже с другого номера. С требованием исключить «хвост». Он приказал Коле изменить внешность, запретил пользоваться такси, а при перемещении городским транспортом - обязательно «путать следы».

«Если заметишь хоть кого-то подозрительного, не вздумай даже приближаться к моему дому!», - писал ему тот, а следом (уже с другого номера) летело новое сообщение: «Возвращайся обратно и не предпринимай новых попыток несколько дней. Симку меняй после каждого сообщения мне. Они отслеживают контакты!»

Очень хотелось плюнуть на сумасшедшего, но Коля не мог. Во-первых, это была единственная ниточка, ведущая к острову, а во-вторых, после разговора с Иваном он почувствовал, что и за ним началась слежка.