Во сне он снова был на Острове. Правда, на этот раз странные ёлки гнулись под ураганными порывами ветра и он, тоже согнувшись в три погибели и вытянув вперед одну руку, как слепой, брёл против ветра и звал Шурку. Визгливый лай доносился то слева, то сзади, то неожиданно сверху, словно мохнатая идиотка умудрилась забраться на скалы или парит, аки беркут, над его головой.

- Шурка, мать твою! Быстро ко мне! – заорал он в бурю, но порыв ветра живо набил его рот пылью, и он остановился, кашляя и отплевываясь.

Теперь снизу...

Он не решился заглянуть за парапет, побоявшись, что порыв ветра может опрокинуть его вниз. Обошел верхний ярус и, прежде чем спуститься, кинул взгляд на свое недавнее убежище. Буквы Ab над запертой дверью сочились кровью, которая собиралась тусклой лужицей у порога. Все вокруг было истоптано собачьими следами. Видимо, пытаясь попасть «домой», дурная псинка чапала по луже и вокруг.

Он приблизился к комнате персонала, стараясь не наступить в кровь, и прижался ухом к двери. Кто сейчас за ней? Новый смотритель? Шурка? Мать...? Можно ли войти? Можно ли... не входить?

Он взялся за ручку, но снова заслышав лай, тут же отдёрнул. Дурища всё-таки где-то внизу...

Волны бились о пристань, выплёскивались за каменное ограждение, орошали тяжёлым туманом деревья.

Лай доносился откуда-то из-за них.

«Может, зацепилась поводком за ветки?», - строил догадки Коля, с опаской входя в темень под ёлками. Один неуверенный шаг, другой... Его собственный «поводок» вдруг натянулся, и, оглянувшись, Коля обнаружил, что трос закончился, приваренный петлёй к последней скобе.

Дальше хода нет...

- Шурка! – завопил он во все горло, - Иди сюда быстро, а то ремня получишь!

В ответ визгливый, полный отчаянного бессилия лай, дескать, туточки я, хозяин, но идти никак не могу!

Он натянулся, прищурился, изо всех сил стараясь рассмотреть хоть что-нибудь за качающейся чащей стволов, но они так тесно сгрудились по центру, что казались единым целым. Ни просвета, ни... Впрочем, на какой-то миг, когда очередной ураганный порыв колыхнул тёмную массу, ему показалось, что позади, в скале, чернеет какой-то зев. То ли пещера, то ли тоннель.

Не спуская глаз с того участка, он нащупал карабин, намереваясь на свой страх и риск отцепиться и пройти чуть дальше, но лай вдруг резко, как обрубленный, стих, а через мгновенье над островом поплыл знакомый, леденящий душу вопль. Только на этот раз он звал не Шурку, а...

«Кооо-лька! КООО-ляяя! Кол-ЯЯЯЯЯ-шаааа!»

...

Коля подскочил и чуть не сверзился с дивана, задыхаясь от ужаса. Глаза таращились в ночной сумрак, сердце дико колотилось, с ресниц и бровей на щёки падали потные капли. Майка и трусы, насквозь мокрые, гадко липли к телу.

Он торопливо включил торшер, разгоняя темень, и застучал зубами. Что это было? Флешбэк в белую горячку? Или...

Или его, действительно, звали? Остров, мама, а может...?

Он поднёс прыгающую руку к глазам и уставился на следы собачьих укусов. Пот разъел едва затвердевшие коросты, и они теперь щипали и саднили. Ощущения очень напоминали Шуркины визги, такие же будоражащие и назойливые. Словно звук сублимировался в боль.

Коля обхватил голову руками и закачался, пытаясь прогнать внезапно обуявшее его чувство лютой вины.

«Не надо было её брать с собой. Лучше было бы просто бросить на помойке... Но она ведь сама!... Нет, не сама. Это ты её выпустил, потому что испугался. Но не было там никого! А если и был, то не мать! А все остальное просто померещилось с перепугу. Трус! И где теперь эта глупая животина?»

- Она там, - ответил он сам себе вслух и содрогнулся от этого «там», - Где ей еще быть...?

Дом, в котором началось его странное приключение, стоял на прежнем месте, хоть Коля и был готов к тому, что он волшебным образом превратится в нехоженый пустырь или ларек «пиво-воды». Разве что ставни, на этот раз, были закрыты, а над трубой не вился дымок. Он обошёл дом с тылу, убедился, что забор скрывает его от соседей и, отворив ставни, тюкнул локтем в стеклину. Некоторое время чутко прислушивался, но не услышал ни звука ни из самого домика, ни с прилегающих участков. Тогда вытащил из хлипкой деревянной рамы осколки и, потянув шпингалет, открыл створку.

Вскоре он уже был внутри и тянул вверх кольцо погреба, концентрируясь только на сиюминутной задаче и не позволяя себе размышлять о том, что будет делать, когда окажется на берегу неведомого моря. И правильно сделал, потому что внизу не было никакого мягкого и подвижного тоннеля. Только неглубокий и тесный подпол. Земляные стенки, покрытые бледными грибными наростами, обвалившиеся полки, хрустящие под подошвами битые банки и душный смрад забродивших солений... Он простукал кулаком стены, но ни за одной из них не засёк ни малейшей пусто́ты, а ведь точно помнил, что спускали его именно сюда...

Или нет?

Или его, бесчувственного, отвезли в аэропорт и погрузили на самолет, а всё, что он видел – лишь наркотический сон? Он припомнил, как, оказавшись в лодке, сопрел в своём пальто... Этого никак не могло быть, если бы Море находилось в Сибири... Значит, всё-таки...

Он выбрался обратно и осмотрелся. Стол, за которым он месяц назад собирался, но так и не насладился мясными деликатесами, задвинут в дальний угол. Тумбочка на месте, но диск со стрелками пропал...

Коля побродил, скрипя половицами, и, в последней надежде, сунулся в печку. В некотором роде это был успех. Среди обугленных объедков, утопая одним боком в серой золе, лежала какая-то наполовину обгоревшая картонка.

Он выловил её и сразу... узнал остров. Та самая картина, что висела над тумбочкой, и на которую он месяц назад не обратил внимания!

Он сорвал с окошка дряхлый тюль и бережно стёр с картины сажу. Да, те самые рыжие скалы, выстроившиеся амфитеатром, ёлки по центру, и предзакатное (или предрассветное) тревожное небо. Уцелел даже кусочек отплывающей от острова лодчонки...

Вертя картонку перед глазами, Коля пришел к выводу, что ракурс, с которого писался пейзаж, полностью соответствует его первому впечатлению от Острова. Словно это он сам и рисовал, сидя месяц назад напротив Ивана и пытаясь совладать с головной болью... Количество знакомых деталей поражало! Он даже смог рассмотреть буквы Ab над комнатой персонала и сухостой, пробивающийся тут и там из скал...

Подписи не было. Коля перевернул рисунок, в надежде увидеть её на обратной стороне, но и та была пуста... Тогда он бережно упаковал картонку в остатки тюля, сунул подмышку, вылез во двор и закрыл ставень.

...

Дни шли своим чередом. Коля, имея припрятанную в диване кругленькую сумму, вполне мог ни о чём не тревожиться и жить в свое удовольствие. Но он тревожился, каждую минуту, а удовольствия и вовсе не получал. Можно было бы покуражить жизнь – снять шикарную квартиру или скататься на курорт - но всё это ему было как-то неинтересно. Ничего не приносило радость. После ухода из жизни алкоголя, она опустела, как выпитая бутылка, потеряв и цель и смысл, и содержание.

Послонявшись без дела пару дней, он накрыл поляну для старых собутыльников и попытался вернуться в привычный режим, но у него ничего не получилось. С превеликим трудом он затолкал в себя всего две стопки, а через пятнадцать минут уже отпаивался крепким чаем, стараясь заглушить какой-то совершенно неправильный, непривычный и противный хмель, от которого хотелось не то спать, не то блевать...

Никакого удовольствия!

Собутыльники ещё некоторое время безрезультатно старались вернуть его на проторенную стезю́, а потом заскучали, прихватили остатки алкоголя и растаяли на горизонте в поисках более весёлого пристанища.

Даже на еду он почти не тратился, хотя мог бы харчеваться в лучших ресторанах городка. Вместо этого его дребезжащий холодильник хранил в себе только самое необходимое – яйца, сосиски, тушенку, какой-никакой суповой набор, если вдруг приспичит похлебать жиденького...