Почти неделю Коля Жарков не был дома.

Сначала день в обезьяннике, потом... потом он помнил совсем плохо. Врачи объясняли, что на фоне резкой отмены у него начался острый делирий, и... Словом, Кольку на отхода́х посетила злая «белка». Воняющий мочой обезьянник неуловимо, как по волшебству, сменился больничной палатой, капельницами и такими кошмарами, которые не наделенному воображением Коле, в прямом смысле, никогда и не снились.

Выйдя на скользкое крыльцо и кутаясь в видавшее виды пальтишко, он, пошатываясь, отправился домой. Трезвый мир был ему почти незнаком, а потому виделся враждебным, полным западне́й и опасностей, и Колька сознавал, что какое-то время ему придется с этим мириться. Пока не найдет лекарство. Безо всякой надежды он в который раз пошарил по карманам. Если там и были изначально какие-то деньги, то товарищи в погонах...

Он резко остановился. Мамина карточка тоже пропала!..

Главное белое пятно во всем этом диком приключении начало стремительно заполняться цветом. Он вспомнил, как отправился с маминой карточкой в супермаркет, вспомнил, как предвкушение скорой добавки было немилосердно осквернено резким пиканьем терминала, оповещающим и Колю, и всю очередь, что на карте недостаточно средств.

Последовали препирательства с кассиршей, уговоры и угрозы, обещания «занести позже», злорадные и полные недовольства рожи, напирающие сзади. Что-то разбилось... потом еще что-то... Охранник, торопливо лавирующий меж овощных прилавков...

Терминал врал! Не могли деньги закончиться. Туда постоянно капала пенсия, а потом капали и «похоронные» от маминых бывших коллег и друзей. Не мог же он за несколько дней...

Сейчас, стоя посреди улицы, Коля задохнулся и прикрыл рукой глаза. Главное постоянно было рядом, на виду, но он в пьяном угаре словно не сознавал его или, скорее, бессознательно избегал, воспринимая происходящее каким-то, пусть и нелепым, но... праздником.

Мама умерла.

«Дед, ты бы хоть в сторону отошел качаться!», – послышался раздраженный голос, за которым последовал тычок в спину.

Коля не сразу понял, что пытающийся его обрулить мужик с коляской обратился к нему. Вот тебе, Николай Святославович, новый статус в твои тридцать семь... Дед!

Втянув голову в плечи, он перешел дорогу и углубился в подворотни, где вероятность столкновения с окружающим миром была не столь велика, как на центральных улицах.

Мамину смерть он почти не помнил. Помнил только назойливый и слабый призыв, доносящийся из ее комнаты: «Линда! Линда!».

Колька тогда выпивал с кем-то на кухне и смутно радовался, что зовет она не его, Колю, и ему не придется прерывать застолье, чтобы вынести за ней ведро или дать лекарства, или озаботиться, чем ее накормить.

А потом была череда дней, которые проспиртованный Колин мозг воспринял уже настоящим праздником. Какие-то люди постоянно приходили с выпивкой. Наливали, похлопывали по плечу, украдкой совали деньги. Правда, не обошлось и без неприятностей в лице соседки тёти Милы, которая имела идиотскую привычку вламываться без стука (у нее имелся дубликат ключа). Она шныряла по комнатам, гремела дверцами шкафов, орала, требуя выдать мамину карту. Дескать, добрые люди по незнанию скидывали на нее деньги на похороны, и теперь пришло время употребить их по назначению.

Коля, полный стыда за соседкино бескультурье, сердечно извинялся перед собутыльниками и мысленно хвалил себя, что хорошо припрятал карту. А после.... ну, употребил ее по назначению. Как и на что хоронили мать, задуматься ему так и не довелось, потому что начались приключения с супермаркетом, обезьянником, лезущими из стен чертями и капельницей с гемодезом.

...

Влажный февральский ветер морозил одутловатое лицо, резал воспаленные глаза. Коля добрался до своего дома и, утомившись, присел на лавку во дворе. Все, что ему было недоступно прочувствовать по причине беспробудного пьянства, навалилось сейчас – одной мощной, ледяной волной.

Сейчас он слышал мамин зов словно бы чужими ушами. И было это вовсе не назойливое требование внимания, а мольба о помощи. Слышал и заполошное цоканье коготков по линолеуму из кухни до маминой закрытой двери и обратно. Шавка и рада была бы помочь, но не могла даже попасть в комнату.

И только здесь, на обледеневшей скамейке, Коля вдруг озадачился. А с чего это в час своей смерти мать призывала блоховоза, а не его, сына? И тут же сам себе отвечал, сотрясаясь в горьких и сухих рыданиях: «Потому что надежды даже на собачью помощь было куда больше, чем на сыновнюю».

Но не успел он, как следует, проникнуться скорбью и самобичеванием, как его посетила новая страшная мысль. Проклятая псина все это время была заперта в квартире! Вода? Еда? Что, если успела околеть?!

Он поднялся и торопливо зашаркал к подъезду.

Пока выуживал связку ключей, провалившуюся в подол пальто, он машинально водил глазами по прибитой рядом с дверью доске объявлений.

«Ремонт компьютеров на дому»

«Сниму комнату\квартиру в вашем доме. Не агентство!»

«Услуги сантехника. Дёшево»

«Помощь зависимым. Реабилитация, заработок, проживание»

Невольно задумавшись о хлебе насущном, Коля оторвал корешки с телефонами от «сниму комнату» и «помощи зависимым». На материнскую пенсию больше рассчитывать не приходилось....

Не успел он зайти домой, как в дверь настойчиво застучали.

Он отворил и с удивлением проследил, как в квартиру забежала целая и невредимая Линда. Процокала, как заведено, по всем комнатам и улеглась на свое место - свернутое одеяло под обувной полкой.

- Где тебя черти носили, алкаш?!

- В дурку загремел, - ошалело ответил Коля зверюге, на секунду уверившись, что это она с ним заговорила.

- Свинья ты! Даже на девять дней не соизволил явиться!

Он почувствовал болезненный тычок и, потеряв равновесие, пошатнулся, цепляясь за развешенные на крючках куртки.

Тётя Мила маршевым шагом протопала в прихожую и остановилась по центру, принюхиваясь и похлопывая по ладони собачьей миской.

- Пропился? – поинтересовалась она, не учуяв запаха спирта.

Коля выровнялся и виновато кивнул.

- Про собаку даже и не вспомнил! - гневно прошипела она и тут же с оскорбительным презрением добавила, - Впрочем, что с тебя взять? Ты и про мать не вспомнил. Хорошо, что у меня есть ключи, а то бы...

Она умолкла, сверля его ненавидящим взглядом, потом спросила:

- Все деньги пропил?

Коля снова кивнул.

Женщина сморщилась, словно попробовала на вкус что-то гадкое, потом сунула ему в трясущиеся руки миску и шагнула к выходу.

- Я ей кашу на два дня приготовила. В холодильнике. И на этом умываю руки.

- Спа-сибо, - заикаясь, промямлил Коля, пытаясь скорчить благодарную мину.

Запасные ключи были демонстративно повешены на гвоздик, дверь за соседкой закрылась. Коля постоял некоторое время, вслушиваясь в непривычную тишину в квартире, потом, не разуваясь, прошел в свою комнату и ничком повалился на диван.

Проснулся он уже поздним вечером. В квартире было тихо и темно. Хотелось жрать. Он скинул, наконец, ботинки и вонючие тряпки, в которых гваздался по присутственным местам, в одних трусах добрел до холодильника и распахнул его.

Тот был пуст, если не считать кастрюльки с собачьей жратвой. Он приоткрыл крышку и понюхал. Пахло вкусно! Перловкой, мясом и маслом!

Сидя на кухне и жадно чавкая, он кидал виноватые взгляды на сидящую рядом Линду. Из-за густой чёлки глаз её было не видно, но Коле всё равно мерещился на собачьей морде молчаливый упрёк.

- Не ссы, Шурка, я о тебе позабочусь! – ободряюще пробормотал он с набитым ртом и нехотя кинул ей выловленный из каши кусочек каких-то мясных обрезей.

Та поймала его на лету и нетерпеливо переступила передними лапками, ожидая добавки.