- Да что ж ты, дурочка, ревешь? Счастье ведь! – непонимающе кривится сидящая напротив незнакомая девушка с мелким бесом завитой головой.

- Не нужна мне эта свадьба. И ребенок не нужен! Золотая медаль в школе, красный диплом в институте! Столько лет по коммуналкам да общагам, чтобы в Ленинграде закрепиться. Я ведь уже докторскую начала писать! А теперь что? Все бросить ради идиотских пелёнок?! Так ради этого можно было и тремя классами обойтись в родном Загорске!

- Ерунды не городи. Поднимешь немного мальца, в ясли отдашь и пиши свою диссертацию дальше! Славка вас прокормит. Мастера хорошую зарплату получают.

- Он то же говорит... Обещает помогать, чтобы я могла и дальше наукой заниматься...

- Ну, вот видишь! Чего же ты ревешь? Поддержка есть, ребенок родится – вам комнату в малосемейке дадут. Заживете!

Мама шумно сморкается и глухо бормочет в платок:

- Если бы не Слава, я бы, ей богу, решилась. Не нужно мне это... Но он так мечтает о сыне... Только ради него!

- Сейчас не нужно – потом будет нужно! – отвечает подруга, - Вы за Славиком, как за каменной стеной будете!

...

И снова смена кадра.

Тесная комната, зашторенные окна, стены давят со всех сторон. Перед «Колей» небольшое трюмо, на котором пристроено фото отца с чёрной траурной лентой в углу и стопка водки, накрытая куском хлеба. Рядом почти пустая бутылка «Пшеничной» В уши адским крещендо всверливается оглушительный визг младенца, но «Коля» не реагирует. Он подносит к губам мокрую рюмку, потом еще...

Визг не стихает ни на секунду, став символом новой беспросветной жизни. Чуть покачиваясь, «Коля» поднимается, чуть медлит, а потом достает бутылочку с молоком и выливает туда последние капли водки.

Будь, что будет... Либо просто уснет, либо... Но это уже совершенно не важно.

...

Смена кадра.

Родная, почти не изменившаяся квартира. Разве что обои другие, да кое-что из мебели.

- Делать-то что думаешь? – в приступе слезливого сочувствия спрашивает бабушка. Коля помнит ее, но плохо. Кажется, она умерла, когда ему было года четыре...

Мама безучастно пожимает плечами.

- Честно? Я думаю, оставить его в доме малютки. Куда мне с ним...

- Бог с тобой! Это же твое дитя!

- Это его дитя, - мама отводит глаза. Ей охота сказать, что раз не получилось уложить младенца рядышком с отцом, то хоть...

Но она не решается.

- Вспомни, как он мечтал! Как на руках тебя носил! – упрашивает бабушка.

- И сбежал, как только он родился...

- Ты бредишь! Славик не виноват в том несчастном случае!

- Да, не виноват, - безучастно отвечает мать, - Но он мертв, а я жива. И что мне остается? В школу преподавателем философии?

- Да уж... профессия у тебя не хлебная...

- Если бы доктора дали, да в Ленинграде осталась...

- Что об этом теперь...

- А может..., - мама натянулась, подалась вперед, подобострастно ухватила бабушкину руку, - Может, я тебе его оставлю, а сама туда, а? От меня там больше пользы вам будет! Каждый месяц буду половину зарплаты высылать!

- Ещё чего удумала! – Бабушка выдернула руку, - Мало мне с тобой возни было, так теперь все по новой?! Нет уж. Я на законной пенсии! В жилье я тебе не отказываю, где смогу – подхвачу, а с остальным справляйся сама.

Женщины уныло помолчали, потом бабушка встрепенулась, по-птичьи задергала головой.

- Чего это он у тебя спит постоянно? Не пора ли подгузники сменить?

- Он у меня такой... тихий, - пряча невеселую усмешку ответила мать и поднялась, тяжело, по стариковски опираясь руками о столешницу, - Пойду, пожалуй, покормлю...

Коля глядел на самого себя в младенчестве. Тот не спал, время от времени приоткрывая мутные, голубые глазёнки. Мать некоторое время тоже наблюдала за ним, не делая ни малейшей попытки взять его на руки, потом достала бутылочку и привычным жестом отмерила в нее несколько капель из мерзавчика «Пшеничной».

- К Милке загляни! – послышался голос бабушки из кухни, - Она недавно пристроилась библиотекарем в городскую. Может, и тебе там место найдется... с твоей философией.

...

Следом сменилось еще много кадров. Скучный сумрак городской библиотеки, пыльные книги, застолья, незнакомые мужские лица, неразборчивой вереницей плывущие мимо. Не было только в этой веренице его, Колиного, лица... не было воспоминаний о нем, и теперь Коля понимал, почему.

Он никогда не вспоминал раннее детство, потому что не́чего ему было вспоминать. Помнил разве что постоянную сонливую усталость. Как сидел на детсадовских прогулках под грибком вместо того, чтобы вместе со всеми визжать и бегать, и ждал маму. Ждал, когда она отведет его домой, даст таблетки и уложит спать...

С приходом зрелости мужские лица в маминой памяти встречались все реже. Зато все чаще стало появляться его, Колино, лицо. Вечно воняющий перегаром прыщеватый подросток, которого приходилось отлавливать по подворотням и краснеть на родительских собраниях. Она уже давно не прибегала ни к «пшеничке», ни к особым таблеткам, чтобы оградить себя от его общества. Теперь он это делал сам, пропадая днями и ночами с собратьями-двоечниками на вписках или во дворах, глуша себя дешёвым пивом и сигаретами, иной раз разживаясь и коноплёй, из которой они варили за гаражами химку или молоко.

Потом ПТУ, с которого он вылетел с треском за неуспеваемость, потом долгие годы в трамвайном депо на самой низкооплачиваемой работе.

Пару раз он приводил домой краснощеких, дебе́лых кондукторш в смутной попытке создать какую-никакую ячейку, но мать – интеллигентка, почти что доктор философских наук – приходила в ужас от сыновних избранниц и быстренько от них избавлялась.

Он отчаянно надеялся найти в её тысячекратно усиленных смертью эмоциях хоть одну, напоминающую раскаянье или хотя бы сожаление, но не нашел...

Эта женщина не дала ему ни малейшего шанса вырасти человеком, но так и не поняла этого, до последнего виня в своих бедах злодейку-судьбу и его отца, погибшего в расцвете лет на производстве. Хотя единственное, в чем он был виноват перед ней – это в том, что очень хотел сына.

Страдала ли она сейчас, в посмертье? Да, страдала. За внешним покоем недвижного тела бурлили воспоминания о бездарно прожитой жизни. Сколько веков или тысячелетий пройдет, прежде чем она что-то поймет и на самом деле упокоится?

Пол под Колиными ногами зашатался, и он торопливо разжал материнские пальцы, выдёргивая ремешок шлейки. Подхватил Шурку под мышку и, не оглядываясь, вышел из склепа. Позади него тут же послышались звуки обвала – теперь мамин склеп запечатан, как и все остальные. И там она будет дожидаться... чего? Страшного суда? Просветления?

Это Колю уже не касалось.

Попетляв по переходам, он добрался до центрального пандуса и притормозил, размышляя, куда двигаться дальше. Где-то там, вдалеке за корявыми небоскребами мертвых манило к себе тёплое зарево, словно перед летним рассветом. Туда продолжала тянуться тоненькая вереница душ...

У Коли внезапно сложилась какая-никакая картинка, хоть он и не ручался, что прав.

Те, что были битком набиты в верхнем тоннеле, скорее всего, еще живы. Коматозники? «Овощи»? Как ни назови, но те, кто и жить уже не могут, но и умереть им не дают.

Жертвы гарпий – это те, которым отказано даже в мнимом покое склепа наедине с воспоминаниями о прожитой жизни. Души, пропащие настолько, что не имеют даже шанса на дальнейший путь.

Город же заселяют простые смертные со своими грехами и грешками, заблуждениями и недостатками. И будут они вариться в своем дерьме столько, сколько потребуется, чтобы что-то понять, осознать, очиститься. Но сколь долгим бы ни был этот срок, когда-то он подойдёт к концу, и для них наступит рассвет.

И лишь единицы пройдут скорбными тропами, не задерживаясь, чтобы... чтобы что? Предстать перед Богами? Переродиться? Попасть в рай? В иные миры?

Коля снова посмотрел на золотое, манящее зарево на горизонте и мелькающие там исполинские тени. Что-то ему подсказывало, что там ему делать не́чего. Он развернулся, почёсывая притихшую Шурку за ушком, и глянул на тёмную долину, где гарпии продолжали свое пиршество, выдергивая из полчищ новоиспеченных покойников самые вкусные экземпляры.