Что делать? Что вообще он может сделать?!
Он схватился за голову, но вдруг встрепенулся и громко заорал:
«ШУРКА!!!!!»
И замер в отчаянной надежде, прислушиваясь, как гуляет и разносится эхо, будоража сумрачный Мега-Некрополь так, что все поверхности заходили ходуном и задвоились перед глазами.
«ШУРКА, ГУЛЯТЬ!», - еще громче завопил он и упал на колени, закашлявшись. Крик, казалось, отнял у него последние силы, а скала под ним начала мерно подрагивать, словно...
Словно... под чьей-то исполинской поступью. Словно кто-то Иной услышал его и теперь направляется на голос, сотрясая мертвые скалы, чтобы найти нарушителя извечного покоя и... покарать...!
Коля до крови прикусил губу, прислушиваясь к приближающимся шагам, потом по-крабьи отполз в ближайший коридор и замер в глубокой тени. Что если это кто-то из тех, кто отбрасывает исполинские тени... ? Кто это? Стражи? Боги?!
Шаги приблизились, замерли, потом... начали отдаляться... Коля позволил себе дышать.
Нет, орать он больше не будет. Но что еще он может...?
И тут он услышал совсем иные звуки...
«Йяф! Йяф-аф-аф!»
Где-то визгливо лаяла...
Шурка!
Звук был едва слышный, и Коля натянулся, весь обратившись в слух.
Ниже?
Нет, выше!
Он боязливо выполз обратно на свет и заковылял выше по пандусу. Кричать он больше не решался и только молился, как мог, чтобы собака не перестала лаять!
Псина иногда затихала, но почти сразу возобновляла свой призывный лай, словно понимая, что больше хозяину рассчитывать не на что.
Поднялся еще на пару этажей, спустился на один...
Где-то там, вдалеке, среди безобразных, бледных скал-высоток кто-то бродил. Коля видел разве что мелькающую исполинскую тень. Тень гораздо выше «высоток». Словно гигантский ребенок гулял среди сложенных из кубиков домов....
«Аф-тяв-тяв!», - снова послышалось откуда-то сверху, и Коля сделал еще один круг.
Здесь все проёмы уже были завалены, и он, бродя мимо, позволял себе звать Шурку разве что слабым шепотом. Собачонка каждый раз отзывалась, и, чем ближе слышался её голос, тем чаще он задумывался, что будет делать, когда найдет нужный склеп? Вручную разбирать завал? Реально ли это?
Неожиданно он затормозил, и из груди его вырвался долгий, свистящий выдох... Там, в полумраке, на знакомом каменном постаменте лежала укутанная в саван безликая фигура. А на полу подле сидела Шурка, нетерпеливо переступая передними лапками.
Коля, полный жутью и счастьем, разрыдался, зажимая руками рот. Он справился! Хоть с чем-то в этой жизни он справился!
- Ну, иди сюда, - шепнул он, похлопав ладонью по бедру и старательно отводя взгляд от неподвижного тела. Боясь, что неподвижное оно лишь временно, и стоит ему более отчетливо себя проявить, как оно, несомненно, поднимется, опустит ноги на пол... протянет к нему когтистые руки...
Откуда такие мысли...? Ведь это мама...
- Иди же... – одними губами шепнул Коля, - Или ты...
Шурка радостно застучала хвостом об пол, снова коротко тявкнула и дёрнулась было к нему, но... одновременно с её рывком шевельнулась и... мать. Из-под складок савана выпросталась худая рука, и у Коли тут же на загривке поднялись волосы...
Понятно, почему Шурка не выходила. Она по-прежнему была в шлейке, а поводок держала рука его... мертвой матери...
Коля облизнул пересохшие губы, не зная, что ему делать. Неужели придется войти, неужели придется выдергивать из сведенных посмертной судорогой, разлагающихся пальцев поводок?...
Нет, не сможет он этого сделать, даже если бы она держала его собственную жизнь...
Он сглотнул и попытался успокоиться.
Нет, и не может быть тут никаких разлагающихся пальцев. Тело его матери не здесь. Оно на кладбище, гниет себе потихоньку в остатках дешевого гроба... А то, что лежит сейчас перед ним, и не тело вовсе, а... что-то иное, что отделилось от тела в момент смерти, чтобы уйти. Как там Петр говорил? Набор качеств? Характеристик? Заводских настроек?
Но, кто знает, на что оно способно, если его потревожить? Что, если мать только его и дожидалась все это время? Поэтому и проход оставила открытым. Ждала сына, чтобы снова воссоединить маленькую семью...
На веки вечные.
В этом склепе.
Шурка нетерпеливо взвизгнула, и он шарахнулся, едва сдержав вопль ужаса. Потом глубоко вдохнул, сделал шаг внутрь и зажмурился, готовый услышать за спиной звуки неминуемого обвала. Когда его не произошло, он несколько осмелел и даже сообразил, что склеп открыт только из-за Шурки. Видать, не может он быть запечатан, пока внутри живое существо, а значит и ему, Коле, не грозит быть в нем замурованным.
Он сделал еще шаг и присел на корточки рядом с собачкой, запустил пальцы в волнистую мягкую шерстку, почесывая ее, успокаивая и успокаиваясь сам от прикосновений к родному, теплому тельцу. Поколебался, решая, как лучше её освободить. Можно было пойти по легкому пути и вытащить собачку из шлейки, тогда не пришлось бы тормошить мать, но трезво рассудил, что путь им еще предстоит неблизкий. Что, если на обратном пути собачонка вырвется у него? Испугается, например, тех крылатых демониц? Все труды пойдут прахом... Нет, поводок ему нужен...
Он стиснул зубы, скривился и мягко потянул ремешок на себя, надеясь, что он выскользнет из бледной руки, держащей его, но безрезультатно. Он задержал дыхание и дёрнул, но тут же испуганно выпустил его, когда от его усилия тело сдвинулось.
Невозможно!.. Слишком лёгкая для её комплекции...
Край савана, прикрывающий лицо, немного сполз, и он увидел часть щеки и даже знакомую родинку у внешнего уголка левого глаза.
Нет! Лучше уж он разожмет её пальцы, чем увидит лицо... Даже, если... она его схватит.
«Что за мысли!», - дрожащим шёпотом произнес он, потирая друг о друга мокрые ладони.
Не закончив мысль, он решился и взял материнскую руку.
...
Картинки, образы и обрывки образов замелькали перед ним беспорядочным калейдоскопом. Какие-то люди, склоняющиеся к нему, теплые, незнакомые руки, подбрасывающие в воздух, красные надувные шарики, яркие открытки в руках, пропись с промокашкой, парта с поднимающейся крышкой, портреты Ленина и Сталина, пионерский галстук на груди и собственная несуразная тень – в юбке и с косичками на голове - на солнечном асфальте.
Лишь когда беспорядочная карусель немного замедлилась, он понял, что попал в материнские воспоминания. Школьные подруги, белые банты, доска почета, тяжелая золотая медаль на гвоздике над кроватью. Очередь за зимними сапогами, продаваемыми прямо из кузова крытого грузовика, собрание сочинений Толстого с множеством подписанных от руки закладок, танцы под открытым небом, разводные мосты. Стыдливая и мучительно упоительная возня под толстым, ватным одеялом.
...
«Я тебе не позволю!»
Коля узнал лицо говорящего. Отец, которого он помнить не мог, но знал по фотографиям. Сейчас тот, играя желваками, расхаживал по комнате, разделенной на четыре тесных закутка развешенными на веревке покрывалами. Над одной из кроватей куцый ковришко с оленем, на облупленном деревянном подоконнике - олимпийский медведь. Коля его помнил, правда, уже изрядно потрёпанным...
- Мы ведь с тобой договаривались, - звенящим высоким голосом ответил «Коля» и поймал свое отражение в небольшом зеркале. Невероятно молодая, красивая и статная, похожая на Нонну Мордюкову мама...
- Я помню. И мы принимали меры, но раз так вышло...
- Решено. Я уже договорилась. Мне нужно сорок рублей.
- Ты спятила?!
- Неужели ты думаешь, что я пойду в районную поликлинику, чтобы потом мое имя трепали и в деканате, и в парткоме?!
- Я тебе запрещаю!
- Не имеешь права! Не муж!
- Пошли, нас хоть сейчас распишут!
...
Смена кадра.
Кухня в коммуналке. Замурзанный и испачканный тушью платочек в затянутой в белую кружевную перчатку руке. Откуда-то из смежных помещений раздается «дискотека восьмидесятых» и топот многих танцующих ног.
