— Мне всё равно…

— Перед тем как бить, тебя разденут донага в присутствии нескольких мужиков.

Лиза почувствовала, как бледнеет. Глаза Матвея странно блестели.

— А ещё солдаты-караульные любят побаловаться с молодыми красотками из заключённых. Ночью, когда в конторе никого нет, уводят в расспросную и пользуют всем караулом по очереди.

Лиза зажмурилась, но через секунду, вскинув голову, упрямо посмотрела ему в глаза.

— Я буду молиться, чтобы Пресвятая Дева не допустила этого… Матвей, пойми: я люблю Алёшу и пойду за ним и на каторгу, и в ссылку. Государыня великая княгиня милостива, никого не казнит…

— Милостива?! Да ты представляешь, что такое каторга?! — заорал он яростно. — Покуда он жив, вернуться оттуда ты не сможешь! Да и потом тебе вполне могут этого не позволить. Тебя лишат дворянства, имени, запретят переписываться с близкими. Его поселят в колодничьем бараке, а тебе придётся жить рядом с острогом в крестьянской избе, кормить вшей и клопов. Ты будешь совершенно беззащитна, и любой, кто пожелает, сможет обидеть жену каторжника. И поверь мне, таких желающих окажется без числа. Если у тебя будут деньги, возможно, раз в полгода тебе удастся подкупить охрану, и тогда вам позволят на пару часов встретиться, за большие деньги — даже наедине. Если в результате таких встреч у тебя родятся дети, они будут записаны в заводские крестьяне! В холопы, понимаешь?! Сына с собой ты туда взять не сможешь, его отправят в сиротский дом. Лиза, опомнись! В этом гнусном мире нет ничего хуже каторги! Даже топор палача в сравнение с ней — милосердие! Уезжай сегодня же в имение, а лучше в какую-нибудь дальнюю деревню и затаись там. Когда всё закончится, я найду тебя…

— Я клялась Алёше в верности и буду с ним рядом, что бы ни случилось!

— В верности?! — Матвей неприятно усмехнулся. — А он достоин твоей верности? Я собственными глазами видел, как твой муженёк целовался с цесаревниной подружкой-потаскушкой Маврой! Не слыхала про такую? Особа известная! Разбитная, почище самой Лизетки! Ладно бы хоть собой хороша была, так рожа — чертей в аду пугать. И старше тебя лет на десять! Нечего сказать — достойная замена благородной жене, что собирается следовать за суженым на каторгу!

Лизу словно окатили ледяной водой. Она вскочила, задохнулась, в глазах потемнело.

— Ты лжёшь! Я не верю!

Он тоже поднялся.

— Говорю же — видел своими глазами! А ещё как в спальню к ней хаживал среди ночи! Тоже сам лицезрел! И ради этого человека ты готова принести себя в жертву?!

И Лиза бросилась на него. Она лупила изо всех сил кулачками по груди, захлёбываясь слезами. Сперва он уворачивался, а потом схватил её за запястья. Лиза рванулась назад, и неожиданно оба упали на стоявший возле окна сундук. Не выпуская её рук, Матвей вдруг принялся покрывать поцелуями лицо, шею и, наконец, приник к губам.

Он прижимал Лизу к доскам сундука, сильно бухало сердце, оно било тяжело и часто, точно молот по наковальне, и Лизе казалось, будто чувствует толчки, ударявшие ей в грудь. От него резко и по-звериному тревожно пахло. Каким-то шестым или седьмым чувством она поняла, что сопротивляться нельзя — в тёмных глазах, ставших совсем чёрными от огромных расширенных зрачков, полыхнуло такое пламя, что Лиза зажмурилась. Инстинкт подсказал — одно неверное движение, слово, взгляд, и его не остановишь. Она обмякла, сомкнула губы, сжала зубы и закрыла глаза, стараясь дышать медленно и ровно.

Он целовал её долго и умело. Наконец, железные пальцы, клещами сжимавшие запястья, разжались, нежно и почти робко коснулись, щеки, скулы, мочки уха. Напряжённое, будто стальные доспехи, тело, прижимавшее её к сундуку, расслабилось, и Лиза, не открывая глаз, попросила:

— Отпусти меня, пожалуйста…

Ещё несколько бесконечно долгих секунд она чувствовала его тяжесть и слышала гулкие, словно из глубокого колодца, быстрые удары сердца, а потом он медленно перекатился на спину и замер, часто и с трудом дыша.

— Уходи…

Лиза встала. Поспешно, но стараясь не суетиться, оправила платье, набросила на плечи плащ, который сняла, войдя в комнату, и шагнула к двери, с трудом сдерживаясь, чтобы не броситься к ней бегом. С порога обернулась. Матвей неподвижно лежал, глядя в потолок.

— До встречи. Ты ведь, наверное, придёшь посмотреть, как меня будут бить кнутом…

Покуда господа жили в деревне, в доме на Большой Немецкой оставались лишь камердинер, горничная и лакей. И внезапное появление свояченицы хозяина привело их в немалую ажитацию. От ужина Лиза отказалась, велела приготовить постель и сразу ушла в свою комнату.

Расспросив слуг, она выяснила, что в отсутствие князя Алексей в доме появлялся редко и только тогда, когда здесь жил Владимир. В этом как раз не было ничего странного, скорее, Лиза удивилась бы, если бы оказалось иначе, но яд слов Матвея, уже проник в душу, отравив чувства и мысли.

Ссутулившись, Лиза присела на край кровати, обхватила себя за локти. Руки мелко дрожали.

А может, он вовсе не в казарме? Вдруг вот прямо сейчас он встречается с этой женщиной? Пришпоренное ревностью воображение нарисовало альков и два тела, исступлённо занимавшиеся любовью.

Лиза вскочила, заметалась по комнате, судорожно выкручивая собственные пальцы. Нет! Не может быть! Матвей солгал! Ей не посчастливилось вызвать у этого низкого человека его гадкую страсть, и он оболгал Алёшу!

Она остановилась, достала из-за корсажа медальон и, откинув крышку, внимательно вгляделась в лицо. Крошечный портрет — не больше двух вершков в высоту. Любимое лицо… Художник запечатлел так редко освещавшую его улыбку, весёлую, бесшабашную, дерзкий взгляд тёмно-синих глаз, насмешливо глядевших прямо в душу. Этот портрет — старый друг. Тогда, больше года назад, он удержал её на грани безумия, не дал упасть в пропасть отчаяния и горя. Она засыпала и просыпалась, сжимая его в ладони, не выпуская из пальцев даже во сне.

Лиза всматривалась в знакомые черты. Представила, как эти губы целуют другую женщину. Интересно, засыпая после ласк, он так же перебирает в пальцах её волосы?

Она зажмурилась, затрясла головой, упала лицом в подушку и, наконец, заплакала.

Что же делать? Господи, как ей жить дальше? Промолчать? Сделать вид, что ничего не было? Что она ничего не знает? Или пойти к нему и спросить прямо?

Лиза знала, лгать он не станет. Скажет всё как есть. Ведь ответил же, когда спросила про ту, первую, что была до неё… Он ответит, но нужно ли ей знать правду?

Как она будет жить с ним, сознавая, что то, тайное, сокровенное, предназначенное лишь для них двоих, он совершал с другой? Как после этого посмотрит ему в глаза? Как прикоснётся к нему? Да и придётся ли ей к нему прикасаться?

Она знала немало историй о том, как охладевшие друг к другу супруги разъезжались и жили каждый сам по себе… А что, если Алёша тоже оставит её ради той женщины? Как она будет жить, зная, что не нужна ему больше?..

А если не спрашивать, сомнения будут отравлять их жизнь всё сильнее. Она станет подозревать, искать в его словах и поступках подтекст. Как яд, расходясь по телу, парализует его члены и в конце концов умерщвляет отравленного, эти подозрения убьют её любовь, а быть может, и её самою.

Лиза плакала, тихо, горько, слёзы то затихали, то начинали литься вновь. Подушка промокла, перестал дышать заложенный нос. А ночь всё не кончалась…

Странным образом боль, которую ей принесли слова Матвея Громова, совершенно вышибла из головы Лизы другое, гораздо более важное — то, что Алексею угрожает грозная и неотвратимая опасность. Неумолимый, безжалостный враг держал его за горло, а Алексей даже не догадывался об этом…

К утру она приняла решение. Невозможно жить, изнывая от сомнений, теряя разум от подозрений и ревности. Она хочет знать правду.

Позавтракать Лиза не смогла — мысль о еде вызывала даже не тошноту, а спазм в горле. Поковыряв вилкой лежавшие на тарелке оладьи, она отодвинула приборы и взглянула на лакея, замершего возле стола.