— Стало быть, для того чтобы занять престол моего отца, я должна отдать земли, им завоёванные? — спросила Елизавета прямо.

Швед почтительно поклонился:

— Разве это непомерная цена за российский престол?

— Сие зависит, с какой стороны смотреть на этот вопрос, — невозмутимо проговорила цесаревна. — И какую же помощь смогут предоставить мне Франция и Швеция, если я приму их предложение?

— В первую очередь, деньги, — вновь вступил Шетарди. Они пели по очереди, как в опере. — Вы популярны лишь в среде гвардейских солдат, Ваше Высочество. У вас нет ни влиятельных сторонников, ни своей партии. Чтобы их заиметь, вам потребуются деньги.

— И в какую сумму вы оцениваете ваши притязания?

— Тотчас же по подписании соглашения я предоставлю в ваше распоряжение две тысячи червонцев, — заговорил Шетарди быстро. — И столько же ещё потом, по мере надобности.

— То есть четыре тысячи червонцев за Карелию, Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и Ладожские земли? Не дёшево ли? — усмехнулась Елизавета. — Это вся помощь, каковую вы хотите мне предложить?

— Кроме того, через месяц-полтора Швеция объявит России войну. Это отвлечёт власти, а вам позволит быстрее и проще организовать ваш комплот, — повёл свою арию Нолькен. — Больше сего: моё правительство готово составить манифест, где будет указано, что целью военного вмешательства является желание избавить Россию от иноземного засилья и возвести на престол Ваше Высочество.

— Думаю, вы понимаете, господа, что я не смогу дать немедленный ответ на ваши предложения. — Голос Елизаветы прозвучал устало, и Алексею показалось, что она вся как-то сникла и потеряла интерес к разговору. — Я так разумею, на слово вы мне не поверите и желаете письменных гарантий?

Послы переглянулись.

— Эта бумага — сущая формальность, Ваше Высочество! — заговорил Шетарди убеждённо. — Она никогда не покинет моих рук.

— Что ж, господа, — цесаревна встала, — ваше предложение понятно, но безотлагательный ответ я не дам.

Послы поднялись следом, аудиенция была окончена.

Уходили по очереди, как и планировалось. Сперва Нолькен, потом, спустя четверть часа, француз, и последней Елизавета Петровна. Выжидая время, цесаревна молча стояла возле окна, глядя на пустынную в этот час улицу. Алексей всё так же — замерев у двери.

— Что вы думаете об этом? — задумчиво спросила Елизавета не оборачиваясь. — Они и впрямь способны объявить войну, чтобы помочь мне?

— Я мало смыслю во внешней политике, Ваше Высочество, — проговорил Алексей осторожно, — но полагаю, причина войны, что хотят объявить шведы, отнюдь в другом. Швеция — союзник Франции, даже не союзник, а покорный вассал, коего всесильный сюзерен питает и защищает. Ежели Швеция вторгнется в Россию, правительству будет не до помощи Австрии, чего так опасаются французы.

— Вот и я так же полагаю, — усмехнулась цесаревна невесело. — Двух зайцев побить хочет ушлый кардинал де Флёри. И Пруссию обезопасить, и меня обязательствами повязать…

[1] Род кабинетной мебели, нечто среднее между шкафом и комодом, предназначенная для хранения бумаг и канцелярских принадлежностей.

[2] Шведские территории, отошедшие России после победы в Северной войне 1700–1721 годов.

Очнулся Матвей на закате. С опаской оторвал от подушки многостраждущую голову и возликовал — боль утихла, о приступе напоминали лишь слабость и лёгкий туман в мозгу, какой бывает после первой рюмки крепкого вина.

Сперва хотел отправиться к полковой слободе в надежде засечь своего поднадзорного, но, услышав, как на адмиралтейской башне пробило шесть, понял, что экзерциции всё одно закончились, и решил наведаться на Смольный двор. Вдруг повезёт, и Егупов-Ладыженский окажется там.

Лукерья Матвею обрадовалась, но было ей явно не до гостя.

— Государыня цесаревна нынче гневливы, — быстро шепнула она, воровато оглянулась и бегло чмокнула Матвея в угол рта. — Всё им не этак. С Маврушкой гулять собрались, а сами сполохнутые, ровно не на променаду, а на каторгу снаряжаются. На меня с утра ножками топают да кричат… Третий наряд им подаю — и всё не годящий. Тепереча вот в кавалерское облачиться возжелали… — Она потрясла кюлотами и кафтаном, что сжимала в руках. — Шёл бы ты, Матвеюшка, покуда во двор от греха, помог Антипке карету запрячь. Уедут оне, мы с тобой и натешимся.

Матвей расстроился — раз Елизавета собирается на прогулку, стало быть, нынче ни приёмов, ни балов не предвидится. Не будет и гостей. А значит, он зря пришёл. Лучше бы провёл вечер с Маргаретой. Она ведь и не знает, что он вернулся. Теперь же просто так не уйти, придётся ублажать Лукерью.

Он вышел во двор. Возле каретного сарая стоял экипаж. Конюх с кучером запрягали в него лошадей.

— Здоро́во! — Антипа, кряжистый сорокалетний мужик, что служил у цесаревны кучером, хлопнул по плечу. — Что давно не захаживал?

— С хозяином в подмосковное ездил, — выдал Матвей заготовленную легенду.

— А я думал, Лушка тебе прискучила, — хохотнул тот. — Она девка ядрёная, но годна лишь для единой надобы…

И он сотворил руками и бёдрами красноречивый похабный жест.

— На-ка, подержи… — Антипа сунул в руки Матвею чомбур[1], пристёгнутый к лошадиному недоуздку. — У нас на прошлой седмице Пахома жеребец лягнул, ногу ему сломал, так что мы нынче вдвоём. — Он кивнул на второго конюха. — Пособи. А то несподручно в четыре-то руки.

Около получаса Матвей в компании Антипы и конюха водил лошадей, надевал и подгонял упряжь. Последним в запряжку поставили роскошного тёмно-гнедого коня.

— Вот он, Навухудоносор[2], — буркнул Антипа, расправляя постромки, — Чуть что не по его, сразу копытом… Прямо как Маврушка наша. Та тоже девок по щекам хлестать горазда. Был бы у нас в управляющих не Лексей Григорич, дай ему бог здоровья, а кто другой, она бы всю дворню трижды в неделю на конюшне секла…

Матвей потрепал жеребца по крутой шее. Тот скосил сливовый глаз в длинных тёмных ресницах и прижал уши.

— Ты с ним сторожко! — предупредил Антипа. — Вольностей не терпит. Может и зубами цапнуть. Весь в хозяина своего бывшего — герцога Курляндского. Из-за этого супостата мне теперь одному ездить приходится. Ладно когда пара, а с четвернёй в одиночку ох как несподручно… Слушай, — оживился он, — а подмогни мне нынче, а?

— Да я не умею.

— Я ж тебя не править зову, а так, на всякий нежданный — где за уздейку придержать, где карету подтолкнуть. Давай, — распорядился он, — лезь на запятки. Лушка погодит, ништо, ей полезно, только разлакомится пуще. — Он подмигнул.

Матвей взобрался на задок экипажа, и Антипа не спеша покатил к главному крыльцу.

Едва лишь подали карету, из дворца вышла нарядная пара — коренастая плотная дама в платье из розовой тафты и высокий, чуть полноватый кавалер в щегольском кафтане. Под подбородком пенилось кружевное жабо, на лицо надвинута треуголка, богато обшитая серебряным галуном. Матвей, хоть и был предупреждён Лукерьей, не сразу признал в нём цесаревну.

За время посещений Смольного дворца, он уже не раз видел Елизавету, но сегодня, пожалуй, не узнал бы её, если бы встретил где-то в ином месте. Её Высочество была бледна, на лице не цвела привычная улыбка — частью лукавая, частью кокетливая и всегда полная неколебимой веры в свою неотразимость, больше того, губы цесаревны были сурово сжаты, а лоб прорезала глубокая вертикальная морщинка.

Дама льнула к плечу лже-кавалера, словно тот и впрямь был мужчиной, держала под руку и, запрокинув лицо, что-то быстро негромко говорила. Ряженая раздражённо дёрнула плечом.

— Отстань, Маврушка! Что за нужда сызнова меня стращать! — донёсся до Матвея сердитый голос. — Как третьего дня порешили, так и будет!

Они погрузились в карету, причём цесаревна из роли не вышла — сперва галантно подсадила спутницу и лишь затем вскочила на подножку сама. Получилось это у неё весьма лихо, видно, мужской наряд не в пример удобнее длинных юбок с фижмами.