Фома, симпатичный кудрявый парень, просияв, бросил на неё восторженный взгляд. Элен погладила его по руке.

— Ступай.

Когда тот вышел, Лиза негромко проговорила:

— Елечка, мне кажется, ты слишком легкомысленно одета для того, чтобы показываться в таком виде перед мужчинами.

— Мужчинами? — Брови Элен взметнулись вверх.

— Я про Фому.

— Помилуй, Лиза! Что ты такое говоришь?! Это же наш дворовый. — Элен в изумлении воззрилась на сестру.

— Но он молодой мужчина. А у тебя едва грудь прикрыта, да и пеньюар больше показывает, чем скрывает… Мне кажется, он слишком пылко на тебя смотрит.

— Ну что ты придумываешь?! — Элен всплеснула руками. — Откуда тебе такие несуразности в голову лезут. И не заговаривай мне зубы! Мы говорили о том, что приглашены к Минихам, а у тебя ни одного приличного платья.

— Это вы приглашены.

— Мы все — ты, я, Филипп…

— Я не поеду.

— Почему? — Элен вновь уселась перед зеркалом, открыла серебряную баночку с румянами и быстрыми мазками стала втирать помаду в кожу на скулах[2].

— Во-первых, и это главное, я не поеду на бал без мужа…

— Я уверена, что Алёша против не будет, — вставила Элен, критически рассматривая живописный эффект на щеках.

— А во-вторых, — будто не слыша её реплики, продолжила Лиза, — в каком качестве ты собираешься меня вывозить в светское общество? Кто я? Замужняя дама? Девица?

— Ты моя сестра, а прочее никого не касается.

— Нет, Еля, на бал я не поеду. И говорить об этом мы больше не будем.

— Хорошо, поговорим о том, какое платье нужно для тебя заказать, — легко согласилась Элен. — Баронесса фон Корф прислала мне рисунок из французского журнала. Сейчас я покажу тебе. Фасон просто восхитителен! По лифу блонды[3] в два ряда, распашные юбки с оборками по разрезу…

— Еля! — Лиза топнула ногой. — Никаких юбок и блондов! Мы не будем ничего мне заказывать!

— Ты собираешься всю оставшуюся жизнь носить платья, что нам пошила матушка? Это, конечно, замечательно, что после родов ты не располнела, но носить их уже просто неприлично!

— Неприлично покупать наряды на деньги зятя, зная, что собственные доходы этого не позволяют!

— Ну Лиза! — капризно заныла Элен, выпятив нижнюю губку. — Это мой подарок! Считай, что я делаю это для себя — у меня уже нет сил видеть тебя в этом подряснике! Ты красивая молодая женщина, а не схимница!

— Нет.

Что-то в тоне Лизы заставило сестру мгновенно пойти на попятный.

— Ну хорошо, — вздохнула та огорчённо. — Но хотя бы съездить со мной к портнихе и помочь заказать туалет для приёма ты можешь?

[2] В восемнадцатом веке слово «помада» имело широкое значение, так называлась любая косметика густой консистенции, наносимая на лицо.

[3] Блонды — дорогое, очень тонкое плетёное кружево из шёлка-сырца цвета слоновой кости. Мода на эти тончайшие кружева пришла из Франции.

Весь день семнадцатого декабря шёл снег. С неба медленно сыпались кружевные снежинки, укрывая грязь мостовых, серые камни домов и взъерошенный торосами лёд Невы. Наполняли воздух загадочным волшебным мерцанием, опускаясь под ноги прохожим медленно, чинно, грациозно.

Спеша со службы, Матвей любовался этой чарующей нарядной красотой, и даже настроение становилось лучше. Отступали уныние и усталость, от созерцания искрящихся, словно алмазами, снежных уборов делалось легче утомлённым глазам. Через неделю Рождество. А там и до весны уже рукой подать…

Придя к себе, Матвей сразу взялся за лопату. Красота красотой, а оба крыльца и тротуар перед ними должны быть расчищены. И не зря, как оказалось, старался — ещё и закончить не успел, подкатила карета и две нарядные дамы важно прошествовали в лавку.

Закончив, Матвей хотел отправиться в свой флигель, когда из двери выглянула Маргарета.

— Матис, помоги мне.

Аккуратно пристроив на крыльце свою лопату, Матвей отряхнул от снега валенки и вошёл в лавку. Маргарета мотыльком порхала вокруг клиенток.

— Вот ещё чудесный фасон, ваше сиятельство, — ворковала она, показывая одной из дам свои альбомы с рисунками нарядов. Дама сидела в кресле за кофейным столиком, на котором громоздились папки с эскизами, и внимательно рассматривала картинки. На Матвея она не взглянула.

Хороша — оценил Матвей. Золотисто-медовые волосы, длинные ресницы, нежный овал лица. И молодая совсем. Лет двадцати, верно. Одета богато и модно. Подбитая соболем епанча небрежно брошена на спинку другого кресла.

Вторая посетительница интереса к модным журналам не проявляла, стояла у окна, глядя на таинственное мерцание за стеклом — в тусклом свете фонаря, что торчал перед крыльцом, всё пространство словно укутывала искрящаяся кисея. Одета она была гораздо проще, из чего Матвей сделал вывод, что это компаньонка богатой красавицы.

— Смотрите, ваше сиятельство, здесь юбки двойные. Та, что распашная, украшена галуном и оборкой. Лиф отделан блондами, на манжетах венецианские кружева. Сюда прекрасно пойдёт миланский бархат…

Маргарета нетерпеливо махнула Матвею.

— Матис, достань нам штуку бархата с самой верхней полки. Лиловый, бордо и блё-д-амур[1].

Матвей пододвинул откидную лестницу и взобрался наверх. Тюки оказались тяжеленные, держать их было неудобно. А того пуще неудобно было карабкаться с ними вверх-вниз по лестнице.

Спустив первый рулон ткани и уложив на прилавке, он полез за следующим.

— Лиза, ну что ты там торчишь! Иди сюда! Мы же хотели выбрать ткани для платья! — капризно протянула та, что сидела в кресле, и её спутница со вздохом обернулась.

Сердце пропустило удар. Нога промахнулась мимо ступеньки, и Матвей с грохотом свалился к ногам незнакомки. На него смотрели прекрасные тёмно-серые глаза Лизы Тормасовой. Его романтической мечты из далёкой юности, троюродной сестры и дочери тётки Евдокии Фёдоровны.

Она его не узнала. Совсем. Тёмно-серые глаза смотрели с участием, но совершенно не заинтересованно.

— Вы не ушиблись, сударь?

Матвей даже не смог ей ответить — горло сдавил спазм, должно быть, она решила, что он невежа или глухонемой. Маргарета же бросила быстрый изумлённый взгляд.

Достав с полок ещё два рулона ткани и штук семь мотков тончайшего кружева, Матвей, стараясь не глядеть на Лизу, выскользнул через внутреннюю дверь в коридор и привалился к стене. Сердце часто прыгало в груди, гулкие его удары эхом отдавались в ушах.

Она стала красавицей! Это и не удивительно, если даже в те времена, когда девочки походят на чуть приоткрывший лепестки розовый бутон, она была чудо как хороша, то теперь, спустя четыре года, и вовсе превратилась в восхитительный розан. Сколько ей нынче? Восемнадцать? Или около того… Матвей зажмурился, воскрешая в памяти желанный образ: большие серьёзные глаза, тонкое лицо, горделивую осанку. Лиза… Его Лиза…

Наивные, далёкие, жившие где-то в ряду нянюшкиных сказок про Бову-королевича мечты вдруг ожили. Крошечная искорка на задворках сердца, почти потухшая в тени иных чаяний и переживаний, вдруг вспыхнула разрушительным грозным пламенем, словно вулкан, пробудившийся после вековой спячки.

А ведь сам он тоже не узнал эту взбалмошную кривляку — свою вторую кузину. Столько лет, вспоминая Лизу, он и думать забыл, что у неё имеется родная близняшка-сестра, манерная, жеманная, ничуть на Лизу не похожая и глупая, как бабочка-капустница. Впрочем, нет, на капустницу роскошная дама, чей капризный голос сейчас раздавался из-за двери, совсем не походила. Скорее, на изысканного махаона. Что, впрочем, мозгов ей не добавляет. Бабочка, она бабочка и есть, независимо от цвета и формы крылышек.

Но откуда такая разница? Лиза одета скромно, даже, можно сказать, строго, Елена же разнаряжена в пух и прах. На фоне её павлиньего хвоста Лиза смотрится серой уточкой. И почему они без графини? Этому могло быть одно объяснение — Елена удачно вышла замуж за какого-то богатого хрыча, который теперь наряжает и балует молодую жену, оплачивая ласки драгоценностями и туалетами, а Лиза всё ещё девица. На душе у Матвея стало легко и радостно.