— А Остерман? — заинтересовался Алексей.

— А вице-канцлер слишком умён и хитёр, чтобы показать Анне, насколько сие ему не по нраву. Сызнова сказался болезным и не выезжает. Говорят, — Пётр понизил голос и придвинулся к самому уху Алексея, — когда Бирона скинули, наутро для многих сюрприз был — они-то считали, что за Елизавету Петровну в драку ввязались, а оказалось, за Анну… Ловок фельдмаршал, ничего не скажешь. И в средствах не брезглив. Теперь ему с Остерманом управиться, и всё — Антон ему не соперник, хоть и генералиссимус. Остерман ворон стреляный, хорошо это понимает. Ходят толки, он мог бы поддержать Елизавету, дабы отделаться от ненавистного конкурента. Эх, как бы мне сойтись ежели не с само́й цесаревной, так хоть с кем-то из верных ей людей…

И он испытующе глянул на Ладыженского. Алексей беседы не поддержал, но разговор сей Розуму при встрече пересказал. Тот отмахнулся — пустое это! Сень монашеского плата с приходом к власти Анны отступила, и Елизавета вновь погрузилась в привольную и весёлую жизнь.

В конце ноября в столицу приехали, наконец, Филипп, Элен и Лиза с маленьким Сашей. Теперь каждую свободную минуту Алексей проводил в доме Порецких.

— Где это ты стал пропадать всё время? — как-то спросил его Грюнштейн.

— Приятель в столицу вернулся, встретились нечаянно, приглашал в гости заходить. Вот и захожу, когда свободен, — пояснил Алексей.

Сашеньку окрестили на следующий день по приезде. Восприемницей, как и было уговорено, стала Елизавета Петровна, она с удовольствием участвовала в таких делах.

Новокрещённый раб Божий Александр, которого спросонья трижды макнули с головой в купель, зашёлся возмущённым рёвом и вдруг затих, тараща на цесаревну тёмно-синие глазёнки. И до конца таинства не сводил с Елизаветы взгляда.

— Ишь, засмотрелся, — улыбнулась она, передавая ребёнка Алексею, — прямо глаз не сводит. Пусть растёт здоровым и счастливым! А вы, Алексей Фёдорович, будет время — заходите в гости.

Елизавета Петровна подарила маленькому крестнику золотой крест с надписью «Спаси и сохрани раба Твоего Александра» и крошечную серебряную табакерку с выложенным каменьями вензелем Елизаветы.

Утром десятого декабря весь Преображенский полк маршевым порядком вывели на Марсово поле. Там ровными шеренгами уже стоял строй гвардейских полков — Семёновского, Измайловского и Конного. Преображенцы выстроились по четвёртой стороне, образовав правильное каре.

День был пасмурный, мозглый, порывами налетал с Невы злой ветер, бросая в лицо колючую снежную крупу. Алексей жмурился, невольно ёжась под епанчой.

— Что за парад? Не знаешь? — тихо спросил он стоявшего рядом Грюнштейна.

— Честь возвращать станут[1]. Ханыкову с Аргамаковым, — так же чуть слышно ответил тот.

Тишину прорезала резкая барабанная дробь. В узкий проход между рядами семеновцев и преображенцев медленно, чеканя шаг, вышел барабанщик в парадном мундире, за ним знаменосец и двое солдат с фузеями на плечах.

Медленно и торжественно в гулкой, лишь барабаном нарушаемой тишине они прошествовали на середину пустого пространства, внутри каре и остановились: знаменосец, по бокам почётный караул и сзади барабанщик.

Дробь резко смолкла, и над полем повисла звенящая тишина. Было слышно, как с тихим шорохом бьются о поля треуголки ледяные катышки.

Прошло несколько напряжённо-томительных минут, и в тот же прогал вошли два человека в штатской одежде. Они двигались, ни на кого не глядя, тот, что сзади, прихрамывал. Приблизившись к знамени, остановились. Оба казались измождёнными с застывшими серыми лицами, на которых резкими штрихами проступали морщины. Алексей знал — обоим довелось и на дыбе повисеть, и кнута испробовать.

От строя отделилась высокая подтянутая фигура, стоявшая во главе первой шеренги. Миних — понял Алексей. Захваченный торжественностью момента, он следил за происходящим, чувствуя, как, торопливо ускоряясь, бьётся в груди сердце.

В гробовой тишине Миних подошёл к стоящим, и два человека в штатском опустились перед ним на колени. Резко и часто забил барабан, и Алексей вздрогнул от странного, почти болезненного напряжения. Миних взял из рук знаменосца знамя, широко взмахнул им, и белое шелковое полотнище покрыло коленопреклонённых людей.

— Указом Его императорского Величества за неповинные страдания и пролитую за Его императорское Величество и благих родителей его кровь, считать офицеров, поручика Петра Ханыкова и поручика Михаила Аргамакова, честными и верными Его императорского Величества слугами, а буде кто дерзнёт их чести порицание чинить, того надлежит карать штрафом, — высоким звенящим голосом возвестил фельдмаршал и снова взмахнул древком.

Трижды покрыв знаменем стоящих на коленях офицеров, Миних передал его знаменосцу, и внутрь каре вошли двое фельдмаршальских адъютантов. В руках каждый нёс новенький мундир и шпагу. Ханыков и Аргамаков поднялись.

Под барабанную дробь оба сняли епанчу, кафтан и камзол, оставшись в одних рубахах. Михайло Аргамаков замешкался, ему никак не удавалось стянуть рукав — после дыбы левая рука слушалась плохо. По знаку Миниха один из солдат при знамени помог ему. Адъютанты облачили реабилитированных в мундиры, подали шпаги, Миних отдал честь, и оба поручика заняли место в строю.

Алексей чувствовал, как по спине пробегают колкие, подобно летящему в лицо снегу, мурашки. Эта дрожь возбуждения и странный почти восторженный трепет смущали его так, будто это он сам стоял окружённый сотнями людей, открытый взглядам и ветрам.

[1] Дворянин, наказанный кнутом, считался обесчещенным.

На декабрь выпало много экзерциций. Готовились к смотру войск, который новоиспечённый генералиссимус — герцог Брауншвейгский — должен был давать в январе следующего года. Дежурства тоже в этом месяце выпадали чаще обычного: фельдмаршал после низвержения Бирона надолго занемог, а принц отчего-то стремился ставить в караул более преображенцев, чем другие гвардейские полки.

Как-то вечером в казарме разгорелся спор. Началось, как обычно, с Грюнштейна, обладавшего поистине дьявольской осведомлённостью. Он оговорился, что-де Анна, приходящаяся родственницей недавно восшедшей на престол австрийской императрице Марии Терезии, собирается отправить войска в её поддержку против Фридриха Прусского.

— Дура баба! Своих, что ли, дел в государстве нету, — возмутился Никита Зубов. — Говорил я, что принца регентом надо было ставить!

— А то тебя спрашивали, — рассмеялся кто-то.

— Да какая разница! — зашумели вокруг. — Что принц, что Миних с Остерманом — всё одно немцы. Ничего не переменилось, и не переменится, потому как и императора немцы воспитают. А нам только шею в хомут подставлять да под пули лезть дозволено.

— Уж как ликовали, когда Бирона сковырнули! А что изменилось-то? Как были кругом одни басурмане, так и остались, да ещё грызутся меж собой, как псы голодные.

— Как можно бабу на престол сажать, когда мужик рядом есть? — не унимался Зубов. — Что она смыслит-то? Известно ж, волос длинный, да ум короткий.

— Да что он за мужик, когда собственную жёнку приструнить не может, куда ему государством править! — крикнул кто-то.

— Сказывают, Анна с фрейлиной своей связь богомерзкую, блудную имеет. А мужа и в опочивальню-то к себе не допускает… Тьфу, пакость!

Шум поднялся изрядный, и вскоре на пороге появился дежурный офицер. Заглянул, постоял, послушал, да, ничего не сказав, вышел.

— Господи, Еля, ну что ты придумала?! — Лиза хмурилась, глядя на сестру. — Ну какие ещё наряды?! Куда мне наряжаться? С какой стати?

— Скоро Рождество. А там Святки — балы будут каждый день! Уже двадцать шестого мы приглашены к графу Миниху. — Элен с пристрастием осмотрела собственное отражение, покрутила головой и в зеркале улыбнулась слуге, что в волнении замер у неё за спиной. — Чудесно, Фомушка! Ты делаешь большие успехи! Твоя работа не хуже, чем у того немецкого куафёра, что причёсывал меня на прошлой неделе!