Прошло почти три недели. Чёрный холмик свежей земли покрылся редкой зелёной шерстью травинок, подножие креста обвивал тонкий стебель вьюнка-повилики. По вертикальному брусу ползла божья коровка — проползёт немного, остановится, выпустит слюдяные крылышки, разведёт в стороны полы красного в чёрный горох кафтана, но отчего-то не улетает, помедлит чуть, уберёт прозрачный шлейф и дальше ползёт. Он следил за ней взглядом.
Мысли были рваные, короткие, да и не мысли вовсе, а словно проговаривал кто в голове, всё, что попадалось глазу.
Чуть в стороне лежали кованые чугунные вензеля из переплетённых причудливо прутьев — кузнец Лука выковал ажурную ограду. Завтра установят её вкруг могилы, и он уж не сможет больше сидеть вот так, обняв тёплый ствол надгробного креста.
Сзади послышался шорох приближающихся шагов. Снова Филипп пришёл утешать. Ну что за глупость, отчего бы им всем не оставить его в покое. Владимир закрыл глаза, чувствуя на щеке тепло солнечного луча, пробившегося сквозь густую листву стоявших вокруг усыпальницы дубов.
Шаги остановились совсем рядом. Сейчас опять начнёт говорить про время, которое лечит… Что за глупость… Лечить можно того, кто болен, того, кто мёртв, вылечить нельзя…
— Что, сиятельство, доволен, чай? — раздался над головой хриплый, смутно знакомый голос. — Ты её убил! Ты и твой ублюдок! Будьте вы оба прокляты!
От изумления на миг даже прояснилось в голове. Владимир открыл глаза и, подняв голову, уставился на рослого плечистого мужика, стоявшего в двух шагах. Он глядел яростным ненавидящим взглядом, не отрываясь, словно то был не взгляд, а пика, которой можно насквозь пронзить.
Парфён.
— Ты, твоё сиятельство, тепереча с оглядкой ходи, не стряслось бы чего…
Владимир молча смотрел на него снизу. Глаза Парфёна сузились, превратившись в два безжалостных дула.
— Хочу, чтобы знал ты, барин: жизнь положу, а тебя со свету сживу! И выблядка твоего тоже. Запомни себе накрепко…
— За чем дело стало? Вон, у тебя нож за голенищем… — Владимир кивнул на рукоять засапожника. — Можешь свою похвальбу прямо нынче исполнить…
— Э нет! — Мужик ощерился хищно. — Майся теперь! Казнись, разумея, что убил её! Я ворочусь, когда жизнь сызнова тебе в радость станет. До встречи, твоё сиятельство!
И, резко повернувшись, зашагал прочь неровной дёрганой походкой.
* * *
Матвей сидел на берегу рва со стороны недавно достроенных стен Иоанновского равелина и швырял в воду камешки. Они с гулким бульканьем уходили на дно. Низкое солнце золотило скульптуру апостола Петра, венчавшую крепостные ворота, и вокруг головы святого сиял нимб, словно на иконе.
Саженях в десяти, возле мостика двое солдат полоскали исподнее, беззлобно переругиваясь с третьим, что стоял на часах возле Петровских ворот. Вода у ног сонно плескала, навевая дремоту, пахло тиной. Матвей зевнул.
Он ушёл со службы полчаса назад, как только пальнула пушка, знаменовавшая конец присутственных часов. Но на квартиру возвращаться не спешил. Век бы не видеть эту квартиру вместе с хозяйкой. Впрочем, нынче не зима и даже ещё не осень, не мороз, не дождь — можно и не торопиться.
В последние месяцы Матвей вообще то и дело задерживался на службе, а иной раз и ночевал там же на лавке. Но сегодня Михайло Кононов допёк его своими придирками, и, едва прозвучал выстрел, Матвей почёл за лучшее убраться вон. Идти оказалось совершенно некуда и, миновав мост, он устроился на берегу.
Настроение было гадкое. Мало ему Василисы с её пьяными нежностями, так ещё и на службе неладно. Кононов в последнее время что-то уж очень к нему придирался. Дважды писал рапорт Ушакову, в итоге все получили прибавку по выслуге, а Матвей нет. Если слухи верны и Кононова назначат на должность секретаря вместо покойного Хрущёва, Матвею и вовсе надеяться не на что — так и просидит до седых волос в подканцеляристах.
Вообще-то, такие мысли следовало гнать. Ну и что, что гол как соко́л. Ну и что, что ни кола, ни двора, ни дворовых. Нынче не сто лет назад! Служба любому даёт шанс выйти в люди. Вон, хоть Ушакова взять… Тоже из бедных. Сказывают, у них на четверых братьев один мужик был. В Москву на службу Андрей Иванович в лаптях и сермяге явился, а дослужился до генерала. Шутка ли сказать — начальник Тайной канцелярии! У государыни каждую неделю с личным докладом.
Только вот как выслужиться, если Кононов ему палки в колёса втыкает? И чем ему Матвей так претит? Ну да, с Прохором они враждуют, но Матвей-то тут причём? Он, правда, у Прохора в помощниках. Так не в кумовьях же. К кому начальство в подручные определило, с тем и служит.
Вот раскрыть бы заговор какой-нибудь важный! Так, чтоб сам Ушаков его заметил… Да куда там! Никаких громких дел — сплошная рутина: то кумушки на базаре болтают про то, как Бирон государыню штанами крестил, то кто с казённой бумагой, на коей титул и высочайшее имя, в нужник сходит, то поп в день именин Ея Величества на обедне ектенью за упокой прочтёт — вот и вся крамола.
— Эй, Матюха! Ты чего там загораешь? Так утрудился бумажки писать, что ноги не идут?
Матвей оглянулся — со стороны каземата шёл Фёдор Пушников, сыскной палач. Подошёл, остановился рядом.
— Что и говорить — работа тяжёлая! То ли дело у меня — знай тягай супостатов на дыбу да кнутом охаживай. — Фёдор поиграл мускулами богатырских плеч. — Так чего? Пошто домой не идёшь? Эх, брат, надо тебе бабу завесть, в хату придёшь — и покормит, и приголубит, и шкалик нальёт!
Матвея передёрнуло.
— Да к чёрту баб! Одна докука от них!
— Тогда айда в кабак. Мне нонича деньга шальная перепала, могу ужином угостить.
А почему бы и нет? Всё лучше, чем тут в одиночестве торчать, кормить комаров да о несбыточном грезить.
* * *
В известном кабаке на Городовом острове было малолюдно. Матвей здесь случался пару раз, но в завсегдатаях не ходил. Кабатчик, едва завидев посетителей, к ним едва не вприпрыжку бросился.
— Доброго здоровьичка, Фёдор Еремеич! Штец горяченьких с потрошками?
— У тебя щи, хоть порты полощи, — поморщился Фёдор. — Одна вода… Каши неси гречневой со шкварками!
Хозяин исчез и через пару минут приволок чугунок с гречкой, курник и запотевший штоф.
— Ишь, рассыпается мельче маку, — ухмыльнулся Фёдор, когда кабатчик, подобострастно кланяясь, убрался на своё место. — Не иначе, соломку стелет…
Он наплескал в оловянные кружки водки, одну протянул Матвею.
— На, держи! А то без поливки и капуста сохнет.
— Нельзя мне. — Матвей покачал головой. — Голова болеть будет.
Как-то раз Фёдор видел его приступ во всей красе и очень этим зрелищем впечатлился — сам-то Пушников был детина здоровенный во всех отношениях, и за всю жизнь у него разве что кулаки болели, ежели кому в зубы неудачно давал. Поэтому понуждать Матвея не стал — выпил один. Закусил солёным груздём.
— А чего квёлый такой? — Фёдор с аппетитом наворачивал кашу. — И не ешь ничего… Ты соли кашу-то… Несолоно есть — что с немилым целоваться. О чём кручина взяла?
Матвей вздохнул и сунул в рот ложку.
— Михайла Фёдорович как чёрт на попа смотрит, — пояснил он прожевав. — Чем я ему не угодил, ума не натружу. Ошибок в документах не делаю, экстракты вроде складно составляю… А он к каждой букве вяжется.
— Экой ты недогада… — Фёдор усмехнулся. — Михайла заместо Хрущова в секретари ладится. Я чаю, его и поставят — зело шумлив да услужлив. Стало быть, должность канцеляриста освободится. Вот он и пытается на тёплое местечко Игнатку своего наперёд тебя пропихнуть.
— Так Игнатий только год служит. А я уж скоро четыре.
— Зато за него есть кому порадеть. Вот Михайла и радеет.
Матвею стало совсем тоскливо. Если Пушников прав, не видать ему повышения, как руконаложнику[1] Царствия Небесного. Видно, зря он давеча Прохору про Игнатия не донёс. От этой мысли сделалось противно, и аппетит пропал окончательно. Вообще-то, отвращение к еде было одним из признаков приближающейся болезни.
