Аэродром находился в районе одного из подмосковных городов, где мне раньше довелось бывать один, от силы два раза, да и то не дальше главной площади. Поэтому на следующий день в путь отправилась загодя. Водитель машины, на которой предстояло добираться, уверил, что знает дорогу как свои пять пальцев. Это, однако, не помешало нам проскочить на шоссе нужный поворот. Поняли мы свою ошибку лишь минут через пятнадцать. Вернувшись назад, мы еще немного поколесили по Московской области, прежде чем попали в нужный город. Там дело обстояло еще сложнее — не могли же мы спрашивать у первого встречного, где находится испытательный аэродром. Поэтому безуспешно крутились по городу пока наконец шофер не воскликнул:
— Вот оно!
Он узнал маленькое лесное шоссе, ведущее к проходной. За ней вдоль бетонных рулежек стояло такое разнообразие машин, что могли разбежаться глаза: Илы, Яки, Аны, МиГи, Ту, Су — полный ассортимент. Наверное, в другое время мне захотелось бы повнимательнее все разглядеть, но теперь было не до этого. В итоге всех блужданий я опоздала почти на час и теперь представляла, что скажут по поводу моей "пунктуальности" начальник ЛИСа[3] и Федотов.
Подошли к большому ангару, поднялись наверх и очутились в маленьком помещении с круглым столом посередине и несколькими креслами. На одной из стен висели фотографии летчиков. Это была комната отдыха летчиков-испытателей. Своими размерами и скромным убранством она совсем не походила на те ультрасовременные хоромы, что любят изображать кинематографисты в фильмах об испытателях, однако отличалась уютом и действительно отвечала своему названию.
Не успела оглядеться — дверь открылась, и вошли двое мужчин. Одного из них я узнала сразу — Александр Васильевич Федотов, заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза. Раньше встречаться с ним не приходилось, но по редким газетным фотографиям именно таким его себе и представляла. Второй — начальник ЛИСа Владимир Яковлевич. Поздоровались, сели. С минуту приглядывались друг к другу.
— Уже несколько месяцев с ДОСААФ идут переговоры о том, чтобы на нашей машине установить женские рекорды. Вот мы и решили пригласить вас, познакомиться, так сказать, приглядеться, — сказал начальник ЛИСа.
— Чтобы знать, с кем бороться? — пошутила я, памятуя о многочисленных противниках предполагаемой работы.
Владимир Яковлевич мягко улыбнулся:
— Ну почему же бороться? Нам поручили встретиться с вами, имея в виду положительный результат. Расскажите нам о себе: где учились, на чем летали, какой налет.
— Налет семьсот пятьдесят часов, вот моя летная книжка, — положила я на стол главный для каждого пилота документ.
Пока рассказывала, Федотов не проронил ни слова — приглядывался. Потом начал задавать вопросы, уточнять детали. Говорил он четко, энергично, с ответами не торопил, но чувствовалось, что излишняя медлительность пришлась бы ему не по вкусу, как, впрочем, и суета тоже. Видно было, что у него в голове идет постоянная работа: прием информации — анализ — выводы. Казалось, все, что говорю, попадает в скрытую в его голове вычислительную машину.
Разговор зашел о том, что, собираясь летать на Е-133, я еще ни разу не поднималась в воздух ни на одной сверхзвуковой машине.
— Е-133 — самолет не простой, на него мы пересаживаем летчиков с большим опытом. А у тебя за плечами лишь поршневая авиация, да всего около восьмидесяти часов на МиГ-15 — этого мало, — убежденно сказал Федотов.
Довод был весомый — маленький налет был моей ахиллесовой пятой. Но, готовая к нему, я выдвинула встречный аргумент:
— Налет действительно небольшой, но я знаю, что одна из групп летчиков переучивалась на Е-133 прямо с МиГ-15.
— Не может быть, мы бы знали об этом, — убежденно заявил Федотов.
— Нет переучивалась, не помню только где, — продолжала я упорствовать. Отступать было нельзя, потому хваталась за соломинку.
— Ну ладно, это мы уточним после, — перевел разговор Федотов. — Поступим так: слетаем вместе на МиГ-21. Сделаем один полет, чтобы у тебя сложилось представление о сверхзвуковых режимах, — это пока все, что можем тебе предложить.
И ни слова о том, что будут оценивать мои возможности, что полет как-то повлияет на судьбу рекордов, но это осталось в подтексте.
Несколько дней кряду пришлось приезжать на ЛИС, чтобы изучить конструкцию первого для меня сверхзвукового самолета. Предстояло разобраться в схемах, чертежах, в инструкции по технике пилотирования, но делать это, естественно, в сокращенном объеме, с тем чтобы выполнить лишь один полет. Занимался со мной и Федотов: рассказывал об особенностях самолета, о предстоящих режимах работы, пообещал, что продемонстрирует какую-то диковинную фигуру с отрицательной перегрузкой.
Наконец все приготовления закончились. 24 октября состоялся полет. День стоял сумеречный, сыпал первый осенний снежок. Сели в самолет, запустили двигатель, вырулили на взлетную полосу. Все действия выполняла я сама, Александр Васильевич, как и договорились, должен был вмешаться в управление самолетом лишь в случае необходимости. Получив разрешение на взлет, вывела двигатель на взлетный режим, включила форсаж. Самолет с хорошим ускорением тронулся с места, меня чуть вдавило в спинку сиденья. Взлетели. Вскоре Федотов сказал:
— Выключай форсаж.
Я потянулась к рукоятке выключения и вдруг поняла, что не могу ее достать. Не понимая в чем дело, попробовала еще раз — безуспешно. Кончики пальцев лишь касались нужной гашетки, но захватить ее не могли: не хватало длины руки. Но ведь на земле все было ладно — могла дотянуться до любого рычага в кабине самолета!
— Ну что же ты? Выключай, — еще раз напомнил Федотов.
Сделав, едва не вылезая из привязных ремней, еще несколько отчаянных попыток, созналась:
— Не могу! Не достаю до гашетки.
— Как не достаешь? Не может быть! Ну-ка, давай еще раз попробуй.
Попыталась — опять ничего не вышло.
— Беру управление на себя, — голос Федотова не предвещал ничего хорошего.
Выключив форсаж, он снова отдал мне управление.
Начало полета сложилось никудышнее. Как тут не вспомнишь про первый блин. Но делать было нечего, оставалось лишь собраться и действовать по плану. Дальше все пошло без эксцессов. Мы прошли скорость звука — ничем другим, кроме как показанием стрелки прибора, это не проявило себя. Сделав несколько маневров, вернулись на дозвуковую скорость.
— Теперь смотри, делаю вращение с отрицательной перегрузкой, — предупредил Федотов.
То, что последовало вслед за этим, очень напоминало обычную отрицательную штопорную бочку из тех, что мы часто выполняли на спортивных самолетах, так что ничего необычного в продемонстрированной фигуре для меня не было. Поэтому, хотя я понимала, что реактивной машине подобные режимы не присущи, на вопрос Федотова:
— Ну как?
Лаконично ответила:
— Нормально.
Почувствовала, что Федотов не слишком поверил этой невозмутимости. На меня же большее впечатление произвело совсем другое: взлетели мы при сером, осеннем небе, а здесь, за сплошной облачностью, ярко светило клонившееся к горизонту солнце, и казалось, что голубому небу нет конца. Прежде мне самой не приходилось летать за облаками, ведь в спортивной авиации это не требовалось, даже, более того, — запрещалось. Правда, отправляясь в командировки пассажиром аэрофлотовских лайнеров, подобную картину уже наблюдала, но здесь все воспринималось совсем иначе. Легкий и мощный истребитель можно было одним движением руки снова окунуть в сплошную толщу облаков, а потом опять вытолкнуть наверх, к солнцу. Но Федотову, не первый десяток лет летавшему на подобных машинах, выражать свои эмоции мне казалось неуместным.
Между тем время полета подходило к концу, и мы пошли на посадку. Нырнув под облака, увидели, что почти стемнело. На земле уже зажгли ночное стартовое освещение, и его картина для меня тоже оказалась непривычной. И не только потому, что прежде ночью не доводилось сажать самолет. Мы садились на испытательный аэродром. Вдоль посадочной полосы и на подходах к ней располагалось несколько новых светотехнических систем, и все они сияли огнями. Пространство перед полосой, да и сама она были расцвечены, словно рождественская елка. Часть огней то гасла, то вновь зажигалась, что усиливало впечатление. Картина казалась даже слегка фантастической, но любоваться ею было некогда — следовало сажать самолет. И вот тут-то я дала маху.
