Теперь следовало ждать приговора жюри, ведь конкурентов фантазией, что называется, бог не обидел, а в наших костюмах выделялось лишь сомбреро. Все беззатейное остальное, конечно, проигрывало в сравнении, скажем, с пышными одеяниями персонажей из различных сказок. Поэтому, напуская на себя равнодушный вид, мы сидели вчетвером у окошка в свободных, как нам казалось, "мексиканских" позах и чуть не задыхались в своих закрывающих почти пол-лица угрюмо-угольных масках. Наконец одна из учительниц вышла на сцену, на которую пришлось еще раз подняться и нам, потому что первое место и билеты в театр Вахтангова на дневной спектакль достались четверым "мексиканцам"…
Конечно, нам и раньше приходилось бывать в театрах, в том числе и в Вахтанговском. Ведь наши учителя старались по мере сил приобщать нас к искусству, и мы бывали в музеях, картинных галереях и театрах. На этот раз все сложилось иначе. Билеты были заработаны, получены в награду пусть за небольшой, но собственный труд. Сознавая это, мы казались себе взрослее.
В театр многие пришли с бабушками и мамами. Мы же чувствовали себя людьми самостоятельными, обязанными посещением спектакля самим себе. Выйдя из театра, мы решили продолжить свой праздник, выгребли из карманов мелочь, отпущенную роди-гелями на посещение театрального буфета, и отправились в кафе-мороженое в большом сером доме напротив театра Вахтангова.
Нам очень нравилось это доступное для всех кафе, и, скопив на школьных обедах и посещениях кино небольшую сумму, мы с подружками раз в несколько месяцев отправлялись туда. В его уютном зале соседствовал "и стар и млад" — дедушки и бабушки, внуки и внучки, неподнадзорная молодежь и степенный средний возраст. Всех привлекала возможность непринужденно полакомиться вкусными шариками клубничного, шоколадного, сливочного, смородинового мороженого. Тот же, кто решил "шикануть", мог заказать себе вазочку мороженого с недавно вошедшими тогда в моду названиями "Космос", "Спутник", "Мечта". А для любителей "чего-нибудь покрепче" подавали кофе-гляссе. Но мы предпочитали всегда стакан холодной колючей газировки с вкуснейшим малиновым сиропом. Так и в этот раз мы завершили нашу "мексиканскую" историю, сидя за столиком у огромного, заиндевелого окна на Старом Арбате и стараясь подольше растянуть свою маленькую "пирушку". Жаль, что, заглянув в кафе через некоторое время, мы увидели там перемены.
Зал как бы разделился невидимой границей на две части. В первой, меньшей, за несколькими столиками еще ютились "последние могикане", которым уже не столь гостеприимно и охотно подавалась малиновая вода с мороженым. А дальнюю часть зала заполнили франтоватые молодые люди и их стильные подруги. Туда официанты несли бокалы с шампанским, а мороженое стало совсем не обязательным приложением к трапезе посетителей. Девушки в той части зала томно потягивали вино и пускали клубы сигаретного дыма. Казалось, что мы смотрим сцену из какого-то пошленького фильма, но, к сожалению, эта кинолента не кончалась. Так мы перестали делать набеги в это арбатское кафе, оно стало для нас чужим. Однако, когда через несколько лет его закрыли и переоборудовали под большой ювелирный магазин "Самоцветы", нас это огорчило.
Подрастая, мы все чаще открывали для себя вроде бы хорошо знакомые арбатские переулки с совершенно неожиданной стороны. Однажды это произошло с помощью неугомонной Иры Поповой, которая после восьмого класса перешла в школу с усиленным изучением английского языка. Она часто делилась с нами новыми впечатлениями. Однажды она рассказала о посещении со своим новым классом музея-квартиры замечательного русского композитора Скрябина и о его светомузыке. Мы тут же потребовали, чтобы Ира отвела нас в этот музей. Она пообещала, и через некоторое время мы туда отправились. Подошли к арбатскому дому, мимо которого не раз проходили, не подозревая, что находится в его стенах.
Александр Николаевич Скрябин широко пропагандировал идею о том, что каждому музыкальному произведению, каждой музыкальной фразе и тональности может и должна соответствовать определенная световая гамма и что именно такое единение музыки и света способно оказать на человека наибольшее воздействие. Желая убедить в этом современников, Скрябин устроил в одной из комнат своей квартиры своеобразный концертный зал, где звучавшая музыка сопровождалась световыми эффектами в соответствии с разработанной им светопартитурой. Вот эта комната и стала основой музея Скрябина.
Обо всем этом нам поведала пожилая женщина — сотрудница музея. А затем здесь же мы увидели и услышали светомузыку. Мы сидели в длинной комнате на составленных рядами стульях. По полу вдоль стен тянулась неширокая, закрытая металлической решеткой щель, в которой размещались десятки разноцветных ламп. Окна закрыли плотными шторами, погас свет. Послышалась музыка, и одновременно по стенам комнаты побежали разноцветные лучи. Чем громче и напряженней становилась музыка, тем сильнее было буйство красок вокруг нас, все больше красного цвета присутствовало в их палитре. Потом мелодия стала мягче, спокойнее. Соответственно более нежными стали и лучи света. Казалось, что мы сидим на каком-то острове, а вокруг нас плещется море света, управляемое чьей-то невидимой рукой. Впрочем, оглянувшись назад, мы увидели женщину, сидящую за специальным пультом, которая, глядя в лежащую перед ней скрябинскую партитуру, действительно управляла этим "морем". Конечно, использовавшееся оборудование не шло ни в какое сравнение с современными техническими средствами, позволяющими организовывать подобные световые эффекты в залах, рассчитанных на тысячи зрителей. Но даже то, что мы увидели, убеждало в справедливости идеи Скрябина о сочетании и единстве музыки и цвета.
После этой необычной экскурсии нам захотелось организовать у себя в школе нечто вроде клуба любителей музыки. Не совсем еще понимая, в какой форме это будет сделано, мы все-таки принялись за дело, благо наши инициативы никто из учителей и на этот раз не сковывал. И в школьном комитете комсомола, где мне выпало заниматься культурно-массовой работой, были довольны.
Надо сказать, что заводилой различных дел обычно и выступал комсомольский комитет. Но иногда идея организовать какой-либо вечер, встречу, поход рождалась как бы сама собой и начинала витать в воздухе, а уж актив, комитет ее подхватывал и все вместе реализовывали. В принципе каждый мог предложить хорошую идею, но знал, что и заниматься ею придется самому, увлекая за собой товарищей.
После недолгих раздумий мы решили организовать вечера, на которых будут звучать произведения великих композиторов. Местом для этого выбрали кабинет физики, так как там плотно зашторивались окна: мы посчитали, что раз нет светомузыки, то надо хотя бы создать полумрак, чтобы лучше воспринимать услышанное. Оставалось срочно достать проигрыватель и определить, с чего начать. Первую часть задачи решила Галя Еременко, а вторую — вся инициативная группа.
Мы понимали, что большинство нашей аудитории составят те, кто никогда не интересовался классической музыкой, а потому для первого раза следовало предложить такое произведение, которое бы никого не оставило равнодушным. Это могла сделать, по нашему мнению, только "нечеловеческая музыка". К счастью, мы о такой знали по соответствующему высказыванию Владимира Ильича Ленина о Бетховенской "Аппассионате". На ней и остановились. Перед прослушиванием решили немного рассказать о самом композиторе, его жизни, истории написания знаменитой сонаты. Для этого пришлось устроить и самим себе основательный ликбез, "проглотить" сотни печатных страниц. Наконец-то все было готово.
Вопреки нашим сомнениям, пришли почти все одноклассники. Но как-то воспримут они услышанное?
Когда погас свет и зазвучали первые аккорды, даже самые отчаянные острословы и непоседы стихли, покоренные таинственной силой "Аппассионаты". Какой-то бурный, могучий поток нес нас за собой, то поднимая на волне, то бросая вниз, в пропасть, то опять вынося наверх. Когда музыка стихла, воцарилась тишина. Казалось, что каждого коснулось очищение, каждый заглянул в свое будущее, притронулся к чему-то возвышенному. Расходились притихшие, торжественные. Еще несколько раз собирались мы на музыкальные вечера, но после того как были прослушаны Первый концерт Чайковского, Лунная и Патетическая сонаты Бетховена, произведения Рахманинова, наступили летние каникулы. А собравшись осенью в школе, мы почему-то не возобновили наших музыкальных вечеров. Но, думаю, даже те, что мы успели провести, дали нам полезный эмоциональный заряд, подстегнули интерес к серьезной музыке. И все же главным в эти годы оставалась сама школа.
