— Ты что, вздремнул никак? — полюбопытствовала я, удивленная крепостью его нервной системы: через несколько минут выступление, решающее судьбу золотой медали, а он может спать!

— Да нет, это я кучера на дрожках изображал, — улыбнулся Игорь. — Знаешь, помогает…

Оказывается, он решил заняться перед полетом аутогенной тренировкой. Тогда, в конце шестидесятых — начале семидесятых годов, этот способ саморегуляции еще только входил в практику сборных команд. Где-то им увлекались больше, где-то меньше, но, когда нам на сборах новый старший тренер Касум Нажмутдинов начал читать лекции о самовнушении, многие отнеслись к новому делу с недоверием. И хотя все послушно записывали под диктовку "магические" формулы, однако чувствовалось, что большого энтузиазма они не вызывали. Опытные летчики слегка посмеивались над предлагаемым средством от стартовых стрессов, за ними и молодежь относилась к лекциям, скорее, как к обременительной повинности. Тем более что кроме сухой теории тренер не мог нам ничего предложить — дело было новое и настоящего специалиста по аутогенной тренировке найти не удалось. Постепенно все забыли об этом, а Егоров, оказывается, не забыл и в нужный момент вытащил из недр своей памяти "тайное оружие" решающего поединка.

Я тоже решила попробовать: устроилась на раскладушке и, закрыв глаза, постаралась увидеть… журавлика в небе — как предписывало одно из упражнений. Действительно помогло! Правда, вылет мне предстоял лишь на следующий день, и проверить влияние "журавлика" на качество пилотажа не удалось. Но вот Егоров отлетал в тот раз удивительно спокойно и стал, как известно, чемпионом. Конечно, главным было мастерство, но и умение использовать для дела любой, даже призрачный шанс тоже сыграло свою роль.

Запомнился еще один эпизод, связанный с полетами, но уже по другим причинам.

Все мы, члены сборной команды, летали в основном на одноместных машинах, но изредка нам доводилось очутиться вместе в одной "спарке" — учебном двухместном самолете. Так получилось и осенью 1969 года, когда команда собралась на заключительный сбор в Ессентуках.

Позади остался напряженный спортивный сезон, но предстояло не только создать задел на следующий год, но и доработать то, что не успели. Ведь, кроме умения кувыркаться в воздухе, мы должны были просто хорошо летать по приборам, по маршруту. И вот Егоров как-то спросил:

— У меня маршрут запланирован, хочешь пассажиром слетать?

"Добро" было тут же получено, и мы взлетели. Маршрут наш лежал в сторону Георгиевска, а под нами — ровные, уже давно скошенные поля. Слева тянулись горы — первые отроги Северного Кавказа, за которыми вдали сверкал двумя снежными макушками Эльбрус. В лучах ярко светившего солнца горы казались близкими и прекрасными. Прошло минут десять, скоро нам нужно было поворачивать вправо, и горы остались бы у нас за спиной. Вдруг я услышала в наушниках голос Игоря:

— Света, выключи барограф.

Речь шла о приборе, который беспристрастно фиксирует высоту самолета и больше всего мешает любителям бреющего полета снижаться ниже допустимого предела. Такими "забавами" обычно увлекаются молодые пилоты. В желании испытать себя они порой идут на явное воздушное хулиганство, и часто это кончается весьма печально. Но от такого "матерого" пилотажника, как Егоров, трудно было ожидать подобного мальчишества. Поудивлявшись про себя, я тем не менее выключила находившийся в моей кабине прибор, рассудив, что хозяин в самолете — Игорь, и пассажиру не пристало перечить. В конце концов, всегда можно вмешаться, если обстановка того потребует. Пока я предавалась подобным рассуждениям, самолет изменил курс, но повернули мы не туда, куда ожидалось, а в сторону гор.

— Игорь, куда это мы направились? — вырвалось у меня.

— Местечко тут есть красивое, долина одна. Над полями успеем налетаться, а такое где ты еще увидишь?

Помолчав, он добавил:

— Может, и до Эльбруса долетим!

— Да ты что, какой Эльбрус? Мы же должны через час вернуться на аэродром, — заволновалась я.

— Вернемся, ты только за временем следи, подскажешь, когда пора будет назад поворачивать. Ну как, полетим?

Успокоившись, что снижаться и "брить" Егоров не собирается, я лишь еще раз напомнила:

— Смотри, чтоб не опоздать домой…

И мы помчались в сторону гор. Нет, мы не снижались, наоборот, подлетев к подножию горных хребтов и пробираясь над долиной, наш самолет стал медленно набирать высоту.

Впереди, хотя и далеко, действительно возвышался Эльбрус, и вершины тянулись в его сторону двумя восходящими цепочками справа и слева от нас. Постепенно долина начала сужаться и все круче полезла вверх. Стрелка нашего высотомера отсчитывала все новые и новые сотни метров. На склонах гор уже не видно было деревьев, они сменились какой-то низкорослой растительностью, большими глыбами камней. Незаметно долина перешла в глубокое ущелье, и теперь довольно близко от нас нависали покрытые кое-где зеленью бурые скалы.

Чем выше и дальше мы забирались, тем натужнее гудел мотор нашего Яка. Воздух становился все более разреженным, тяга двигателя постепенно падала, и приходилось все время увеличивать режим его работы.

— Игорь! Через пять минут надо поворачивать назад.

— Ничего, успеем. Подойдем еще немного к Эльбрусу. Смотри, как он близко!

Действительно, контур двухглавого гиганта уже не маячил далеко впереди, а надвинулся на нас, и казалось, что до него рукой подать. Но впечатление было обманчивым, и мы понимали, что добираться до него еще долго.

Между тем скалы вокруг нас все сдвигались, и постепенно самолет оказался в узком каменном ущелье, стены которого уходили высоко наверх. Теперь, чтобы повернуть назад, нам следовало или подняться выше скалистых обрывов, обступивших нас с обоих сторон, или дождаться, когда кончится этот нескончаемый узкий коридор. Второе подходило больше: мы уже и так набрали не одну тысячу метров, двигатель работал почти на предельном режиме и к тому же начал перегреваться.

Игорю приходилось быть очень внимательным. В таких глубоких ущельях могут неожиданно встретиться сильные потоки воздуха, которые способны увлечь самолет вниз, на камни, или, наоборот, выбросить вверх.

Время для разворота на обратный курс уже миновало, но я больше не напоминала об этом. Было ясно, что мы просто не можем этого сделать, пока не найдем место, где самолет мог бы заложить вираж. Считая, что Егоров не первый раз путешествует по сим "контрабандным" тропам, я молча недоумевала, зачем он полез в это крайне неуютное ущелье. Злилась на себя за то, что поддалась соблазну полюбоваться горами, и теперь неизвестно, когда и чем все это закончится. Ведь откажи мотор, который давно уже работал на пределе, и ничего не осталось бы, как грохнуться на скалы. Приходилось лишь полагаться на знание Игорем этой каменной западни. Прошло еще несколько минут, а мы все летели к Эльбрусу, хода назад пока не было.

— Света, ты посматривай за двигателем. Как нагреется выше предела, скажи, сбросим обороты, — попросил Егоров.

Стало ясно, что лавирование между скал отнимает столько внимания, что на приборы у него уже не остается времени.

— Да мы уже и так за ограничения выскочили. Не вздумай только высоту набирать — движок запорем, — "обрадовала" я Игоря.

— Ладно, — неожиданно кротко согласился он.

Вскоре впереди показался просвет, и стало ясно,

что ущелье там заканчивается.

— Наконец-то! — мелькнуло в голове, но радоваться было рано.

Мы действительно выскочили из каменного коридора, но оказались в почти идеально круглой котловине, образованной вертикальными склонами гор. Это была гигантская чаша, в центре которой возвышалась большая конусообразная скала. Из ловушки для любителей авиационной экзотики выход виделся только один — все то же ущелье.

Чтобы не таранить стены, Игорю пришлось сразу заложить глубокий вираж вокруг центральной скалы. Картина при этом открылась и жутковатая, и захватывающая: в нескольких метрах от левого крыла мелькали острые кромки скалы, вокруг которой мы летели, другое крыло, поднятое вверх, почти касалось внешних стен.