— Не будет ни одной, если только сейчас не "схвачу" по английскому.
Члены комиссии, слегка оторопев от такого намекающего, но правильного с точки зрения грамматики и произношения ответа, посмеявшись и, очевидно, растаяв, все-таки поставили мне четверку. Кстати, то, чему учила нас Тамара Ивановна, в частности вести диалог на английском языке, как оказалось, крепко отложилось в голове. Когда лет через пять-шесть мне довелось попасть в Англию на соревнования, я с удивлением обнаружила, что могу сносно объясниться и с персоналом гостиницы, и с аэродромным рабочим, и в магазинах.
Вопреки ожиданиям, спорт не помешал учебе, скорее, наоборот. Отнимая много времени, научил меня беречь каждую минуту, использовать ее для дела. Лишь благодаря сочетанию спорта и учебы вырабатывается собранность, находчивость, умение преодолевать трудности. Об этом часто пишут в популярных статьях, пропагандирующих физическую культуру, но далеко не каждый убеждается в этом на собственном опыте.
Теперь, после выпускных экзаменов, непосредственно встал вопрос о том, что делать дальше. Строго говоря, решать его я принялась еще раньше, исходя из поставленных несколько лет назад целей: стать летчицей и заниматься космонавтикой. Первые шаги на этом пути были сделаны, однако, чтобы всерьез прийти в современную авиацию, необходимо соответствующее образование. Конечно, будь я парнем, не задумываясь пошла бы в авиационное летное училище. Там можно получить и высшее техническое образование, и одновременно научиться летать. Женщин, однако, туда не принимали. Оставалось одно — как бы соединить составные части, если не по месту, то по сути: образование получать в институте и параллельно учиться летать в ДОСААФ. Кстати, мне вовсе не хотелось учиться обязательно на дневном отделении, казалось даже более заманчивым пойти работать и поступить на вечерний факультет института. Это сулило большую самостоятельность, к чему я и стремилась. Поэтому решила, что буду поступать на дневной, а не пройду — тогда на вечерний.
После этого всегда возможный провал на экзаменах в институт не выглядел, как это бывает, трагедией. С успокоенной душой можно было опять попытаться совместить прыжки с экзаменами.
Для получения необходимого летчику образования следовало, конечно, учиться в авиационном вузе, и выбор мой пал на МАИ. Но на какой факультет поступать? Привлекали и самолетостроительный, и систем управления, и двигателей летательных аппаратов. Определиться здесь помогло то, что в нашем 3-м московском городском аэроклубе занималось тогда много студентов МАИ. Каждый из них хвалил свой факультет, свою специальность, и разобраться сразу в разнобое мнений было трудно. Но вот однажды Сережа Мандрусов, рассказывая о своем институте, сказал:
— Нас готовят по профилю Генерального конструктора!
А на вопрос, что это значит, пояснил:
— Понимаешь, я учусь по специальности "самолетостроение", и преподаватели нам говорят, что мы будем понемногу знать обо всем: и о прочности, и об аэродинамике, и о двигателях, и о радиооборудовании, и о системах управления летательных аппаратов, но много знать не будем ни о чем. Для этого есть более узкие специалисты. Мы же будем инженерами широкого профиля. Примерно как Генеральные конструкторы, — так нам сказал один лектор.
— Думаю, он пошутил. Генеральный знает много обо всем, — вступила я, было, в полемику.
Но Сергей тут же согласился:
— Конечно, это шутка, но доля истины в ней есть. Закончив наш факультет, можно работать по любой из авиационных специальностей, да и круг знаний о технике у нас шире, чем, скажем, у "радистов" или "управленцев". Нет, наш факультет, что ни говори, самый универсальный.
Этот довод и склонил меня поступать на факультет самолетостроения.
В конце июня в школе состоялся выпускной вечер. Аттестаты были вручены, торжественные слова сказаны, все принялись танцевать. Наши учителя сидели на стульях, расставленных вдоль стен, и смотрели, как их вчерашние питомцы проводят свой последний школьный вечер. Наверное, им было грустновато сознавать, что еще один выпуск покидает школу, но мы радовались шумно и откровенно. Тем более что ждать последнего звонка нам пришлось целых одиннадцать лет.
В самом начале шестидесятых годов, когда ввели одиннадцати летнее обучение и многие школы получили явно выраженный профессиональный уклон, некоторые наши одноклассники после восьмилетки перешли в различные спецшколы: математическую, биологическую, английскую. Иногда у них чувствовалась при встречах с нами некоторая снисходительность, особенно у тех, кто усиленно изучал иностранные языки. Но в ней не проявлялось того снобизма и даже аристократизма, который выносили многие другие выпускники спецшкол семидесятых годов, когда чуть ли не каждый из них считал себя будущим дипломатом или журналистом-международником, хотя для большинства это так и осталось лишь сладкой мечтой. Так, наверное, часто бывает с теми, кто конъюнктурно прагматичен, ищет быстрого успеха, но стремится взять ношу полегче.
В 1963 году, помнится, почти весь наш класс вступил в комсомол, но было несколько ребят, не захотевших сделать этого шага. Для нас было странным их желание остаться в стороне, но я не поверила, когда кто-то сказал об одном из этих парней:
— Вот увидите, через три-четыре года вступит!
— Почему? Ведь он отказался, — удивилась я.
— А он захочет после школы в институт поступить, так на всякий случай и вступит. Вдруг это поможет?
— Не может быть! — еще не хотелось верить в такую расчетливость.
Но собеседник оказался прав. В одиннадцатом классе парень вдруг подал заявление о приеме. Горячим было то собрание. Ведь каждый понимал, что Этим парнем движет отнюдь не желание "быть в первых рядах". Были выступления "за", были "против". То собрание запомнилось своим неравнодушием, внутренним неприятием потребительского отношения к комсомолу у большинства моих одноклассников. Словом, не все так просто и однозначно складывалось в нашей школьной жизни, но это не разъединяло нас. Потому, наверное, всех огорчало, что некоторые ребята перешли в другие, специальные школы или техникумы.
Однако большая часть нашего класса осталась в своей школе. "Уклон", правда, у нас тоже возник, ведь везде ввели профессиональное обучение и практику по специальности. Но "уклон" оказался самый обыкновенный — мы осваивали одну из трех рабочих специальностей: слесаря, токаря или сборщика точных приборов.
Большинство девочек записалось в сборщики. В течение трех лет по нескольку часов в неделю мы учились этому делу. Практику предстояло проходить на приборостроительном заводе, и мы досконально разбирали, что же такое диоды, триоды, пентоды — устройство этих электроламп выучили, можно сказать, "назубок" так, что физический смысл их действия мог объяснить каждый из нас, даже разбуженный среди ночи. В специально оборудованном школьном классе несметное количество проводов мы запаивали в электроразъемы, а на следующем занятии их же распаивали. И так последние два года. В конце концов дело это довели до совершенства. Теперь впереди была заводская практика.
Поздней осенью пришли мы на завод и, естественно, ожидали, что будем паять на сложных схемах, покажем класс. Однако нас привели в цех сборки ширпотреба и объявили:
— Здесь у нас собираются механические бритвы. Положение сложное, до конца года два месяца, а план выполнен только на тридцать процентов. Придется наверстывать, так что мы на вас рассчитываем.
И началась гонка за планом. Получая отдельно пластмассовый корпус и механизм, мы собирали их в единое целое. Затем оставалось взять одну из головок с тонкой металлической сеткой, надеть ее на нож — и готово. Но не тут-то было. Вся загвоздка коренилась в этих злополучных сетках. Почти все они оказывались то слишком тонкими и гнулись — нож задевал сетку, то слишком толстыми — нож застревал. Бритвы не брили.
