Может быть, из-за этих не совсем обычных деталей перелет в Андижан стал одним из памятных, хотя и несущественных, эпизодов жизни. Тем не менее, как только начались прыжки, все злоключения, казалось, забылись. Тренировки шли очень интенсивно, и, кроме обычных прыжков, много времени мы отдавали различным трюкам в свободном падении. Сергей Александрович Киселев старался, чтобы мы чувствовали себя в воздухе совершенно свободно. На вертолете Ми-4 мы поднимались почти на три километра, учились выполнять схождение в воздухе, падать, взявшись за руки, "звездой", "ромбом" и т. д. Киселев иногда догонял нас в свободном падении с фотоаппаратом в руках и делал, можно сказать, уникальные снимки. Правда, мощный поток воздуха так искажал наши лица, что потом мы с трудом узнавали себя на фотографиях.
Было у нас с Ирой и любимое развлечение. После того как Ми-4 набирал необходимую высоту, мы выходили на вынесенную на несколько метров вбок от фюзеляжа подножку, которая была частью подкоса. На самом ее конце крепилось колесо вертолета. И вот однажды Киселев, усложняя наше задание, сказал:
— Выйдете на подножку, пройдете до колеса и ногой его раскрутите. Только после этого можете отделяться от вертолета.
Наш тренер хотел, чтобы в воздухе мы чувствовали себя уверенно в любом положении, и таким нестандартным заданием надеялся добиться желаемого. Надо сказать, что в первый раз сделать это было психологически непросто, ведь обычно мы покидали машину прямо из открытой двери. Теперь же пришлось заставить себя сделать несколько шагов по узенькой балке, придерживаясь одной рукой за подкос. Происходило это на высоте более двух километров. Встречный поток воздуха сдувал с подножки, и, хотя за спиной висел парашют, очень не хотелось быть сброшенной вниз. Пройдя до края подкоса, я посмотрела в сторону открытой двери вертолета. Там стоял Киселев и придирчиво наблюдал, смогу ли я крутануть колесо или же, не набравшись терпения, спрыгну вниз. Делать было нечего, пришлось потрудиться. И тут мне попало в поле зрения окно пилотской кабины, а в нем — крайне удивленное лицо командира экипажа. Его не посвятили в полученное нами от тренера задание и теперь он с изумлением наблюдал, как я с остервенением кручу колесо его машины. Очевидно, таких "цирковых номеров" в его прежней летной практике не встречалось. Поэтому он не мог понять, что это мне в голову взбрело, да и вообще, все ли с этой головой в порядке? Это было столь явно написано на его лице, что мне тут же захотелось повторить свой "номер". Покрутив еще несколько раз колесо, я в конце концов спрыгнула и, уходя вниз от вертолета, с удовольствием заметила озадаченный взгляд летчика.
После меня прыгала Ира Мухина, и история повторилась. Когда мы с ней встретились на земле, она весело рассказывала об изумленном пилоте. Приземлившийся вскоре Киселев от души смеялся, вспоминая реакцию летчиков. С тех пор мы с Ирой не отказывали себе в удовольствии повторить этот "аттракцион" на потеху экипажам вертолета.
Погода в Андижане стояла солнечная, и за несколько недель удалось хорошо потренироваться.
Когда сборы подошли к концу, Киселев сказал:
— Сегодня будет прощальный ужин.
Однако вечером, придя в столовую, мы увидели сдвинутые в ряд, но накрытые, как всегда, столы. Не обнаружив никаких атрибутов прощального торжества, мы стали ждать Киселева. Вскоре он появился и объявил:
— У нас на сборах было несколько юбиляров, в основном среди женской части команды. В их честь приготовлен сюрприз.
После этих слов распахнулась дверь, и повар внес торт. Это бело-розовое произведение кулинарного искусства помещалось на огромном подносе.
— Ну-ка, девчонки, принимайте подарок!
Действительно, на этих сборах у нас с Ирой Мухиной, Галей Борониной и Галей Тропичевой состоялись своеобразные юбилеи — двести, а то и триста прыжков. Обычно по такому случаю парашютисты устраивают традиционный праздник — прыгают на схождение, передают виновнику торжества в воздухе цветы или же встречают с букетом сразу после приземления. Все это было и у нас на сборах, но Сергей Александрович решил объединить всех еще и общим праздником.
Вообще на мероприятия такого рода Киселев был неистощим. Команда частенько собиралась у него дома то на блины, то на пельмени, то на шашлыки. Весело расставляя нас на подсобные работы, Сергей Александрович умело орудовал на кухне, заряжая всех своим энтузиазмом. Саша и Бэта Васины, два Володи — Сыч и Горбунов, Алик Бикмурзин, Алла Скопинова и наша "молодежка" — все мы с большим удовольствием приезжали по выходным дням к нашему тренеру, и это дополнительно объединяло команду, делало нас друзьями не только в спорте, но и в жизни. Забегая вперед, скажу, что и после того, как Киселев ушел с тренерской работы, а мы, его бывшие подопечные, обрели самостоятельность и передали свои места в команде следующему поколению, сложившееся чувство коллектива и дружеская привязанность сохранились в нас на долгие годы.
По-разному сложилась в дальнейшем судьба тех, кто входил в середине шестидесятых годов в сборную Москвы. Некоторые ребята ушли из спорта, Володя Горбунов, которого мы ласково называли Малышом, стал тренером сборной столицы, Бэта Васина, работая в журнале ДОСААФ "Крылья Родины", не оставила прыжки и не раз как спецкор "Крылышек" выполняла сложные задания, например такие, как десантирование и доставка грузов на наши дрейфующие полярные станции. Алла Николаевна Скопинова еще не один год успешно выступала на соревнованиях, а Ира Мухина, ставшая по мужу Ткаченко, и Галя Тропичева и двадцать лет спустя продолжали заниматься парашютным спортом, причем Ира долгое время была членом сборной команды СССР.
Но все это было потом, а тогда, весной 1966 года, вернувшись со сборов из Андижана, мы тут же начали готовиться к следующим — в Волосово. Мне же надо было решить вопрос в принципе: ехать на сборы или нет. Шел уже май, на носу были выпускные экзамены в школе, и со стороны родителей нарастало упорное сопротивление прыжкам.
— Тебе остался всего месяц до окончания школы. Надо все забросить и готовиться к экзаменам, а то получишь двойку. Потом будешь локти кусать, — наседала на меня мать.
— Не только в институт не попадешь, но даже и школу не закончишь, — вторил ей отец.
— А почему вы решили, что я буду в институт поступать? — только и нашлась я в ответ, повергнув родителей в изумление. Не могла же я объяснять им, что сборы будут этапом в подготовке ко всесоюзным соревнованиям, а у меня — неплохие шансы попасть в команду Москвы. Кроме того, я видела, что по результатам тренировок вполне реально выполнить нормативы мастера спорта. Все эти доводы были бы восприняты как несерьезные, поэтому, твердо заверив домашних, что школу закончу, я собрала учебники и в конце мая уехала на сборы. Конечно, мои заверения не сняли волнений, но по крайней мере внешне родители успокоились.
Ни одного дня сборов я не пропустила. В те дни, когда были экзамены (а они, к счастью, проводились во вторую смену), я успевала с утра сделать несколько прыжков, а потом мчалась в Москву. Добиралась по-разному — то на попутных грузовиках, то на мотоцикле с кем-нибудь из наших ребят, имевших эту "палочку-выручалочку". После почти двухчасового пути на перекладных едва успевала заскочить домой, переодеться и добежать до школы. К счастью, мне удалось ни разу не опоздать на экзамены и сдать их без троек. Лишь на экзамене по английскому языку я чуть было не "заплыла". Заканчивая ответ по билету, почувствовала, что комиссия колеблется, какую оценку мне поставить: тройку или четверку. Выручило то, что наша, "англичанка" Тамара Ивановна умудрилась-таки "натаскать" нас в разговорной речи за недолгие часы занятий, отпущенные на этот предмет. После того как я споткнулась на переводе какой-то газетной заметки, одна из преподавательниц, видимо, давая мне шанс, спросила:
— Это у вас последний экзамен. А как в аттестате — троек много будет? — вопрос был задан, конечно, на английском языке.
