— Георгий Иванович! Помните, мы играли в баскетбол на первенство района?

— Помню.

— И выступили там хорошо, призовое место заняли.

— Все верно, да в чем дело-то?

— Вы говорили, что теперь нам можно спортивный разряд получить.

— Можно. Только я пока документы не оформил, да никто и не спрашивал.

— Ну вот, а мне нужно удостоверение об этом разряде. Я хочу в другую спортивную секцию записаться, а там без разряда не берут. Можете вы хоть справку дать, что он у меня есть?

— Так бы и сказала, — облегченно вздохнул Георгий Иванович.

Он направился к своему шкафу, вытащил белую книжечку незаполненного удостоверения, взялся за ручку.

— Какой тебе разряд писать?

— Не знаю. А какой нам положено?

— Вообще-то третий юношеский, но, если его мало, могу и первый написать.

Растерявшись от легкости, с какой он жонглировал цифрами, я все же прикинула, что с первым разрядом скорее пройду медкомиссию.

— Пишите первый.

Через пять минут заветная книжечка с первым юношеским разрядом по баскетболу лежала у меня в кармане, и, еще не веря до конца в удачу, я поспешила уйти вместе со своей не совсем чистой совестью. На сердце долго скребли кошки. И лишь зарок никогда больше не идти на подобные авантюры приблизил меня к прежнему равновесию духа.

Теперь, казалось, дело оставалось за малым — пройти медкомиссию. В то время она, как и многие организации московского ДОСААФа, ютилась в одном из подвалов в старой части города. В двух или трех комнатушках размещались все врачи, а в коридоре и на лестнице толпились обследуемые. Партиями по пять-шесть человек нас запускали в кабинет, где сразу несколько разных специалистов проводили осмотр. Это был своеобразный живой конвейер, на выходе разделявшийся на два потока — годных и не годных к летной работе людей. Приглядевшись, я решила, что такая суматошная обстановка мне даже на руку — глядишь, и не станут разбираться, сколько кому лет, тем более что пока ни один специалист не спросил об этом. В моей медицинской карте одна за другой появлялись записи: "годна к парашютным прыжкам". Наконец все графы были заполнены, и я предстала перед председателем комиссии. Им оказался врач нашего аэроклуба — Лев Маркович. Он сидел в тесной каморке за своим столом, просматривал заключения, ставил свою подпись и печать. И вот тут-то прозвучало: "Паспорт, пожалуйста". Оказывается, еще была проверка, не проходит ли кто комиссию друг за друга — такое случалось.

Сличив фотографии на документах, председатель уже занес руку для подписи, но вдруг отложил перо:

— А сколько тебе лет? — как бы про себя произнес он и, беззвучно шевеля губами, принялся считать. — Э, так тебе не хватает восьми месяцев… Жаль, все врачи признали здоровой. Ну да ничем не могу помочь — рано! — и председатель отложил мои бумаги в сторону.

Пришлось выкладывать "козырную карту".

— А у меня есть спортивный разряд, значит, можно прыгать с шестнадцати!

— Да? А по какому виду спорта, если не секрет? — странно улыбнувшись, спросил врач.

— По баскетболу.

— Ну, слава богу, хоты не по шахматам, — рассмеялся он. — А то один тут приходил, весь больной, но шахматист, тоже требовал к прыжкам допустить. Нет, деточка, разряд здесь не поможет, это тебя обманули. У нас инструкция. Раньше срока разрешить прыгать не могу, — подытожил врач.

— Как же так? Ведь все говорят, что можно с разрядом? Вы что-то путаете! — я решила спорить с ним до победного конца. — Меня же все специалисты признали здоровой!

Пререкания наши длились почти полчаса. Лев Маркович был неумолим. Очередники за дверью, которых мы задерживали своим спором, стали уже роптать. Пришлось забрать документы и отправиться восвояси. Было, конечно, очень досадно, но существовал еще запасной вариант.

В среде начинающих парашютистов ходили рассказы о различных способах проскочить медкомиссию, и один из них подкупал внешней простотой. Надо было просто не показывать свой паспорт врачам — сказать, что он находится на прописке, но в таком случае требовалось предъявить справку об этом. Вот добыванием такой бумаги мне и пришлось заняться. Нанеся визит в домоуправление и потолкавшись между столов, поняла, что получить ее навряд ли удастся.

Совершенно не представляя, что еще можно предпринять, я отправилась в аэроклуб. Наша группа должна была через пару недель совершить первый парашютный прыжок, а передо мной непреодолимой преградой стояла стена медкомиссии, не пропускавшей меня по возрасту. Было обидно: очень многих на моих глазах браковали по здоровью, а тут этого здоровья и сил было через край, но тебе говорят: подожди.

Все, что кипело во мне, я выложила Сапоровскому. Тот аж крякнул от досады: и без того уже поредевшая группа уменьшилась еще на одного человека.

— Пойдем к медицине вместе, — решил он после некоторого раздумья, — я попробую за тебя поручиться, скажу, что ты моя сестра. А ты поддакивай. Может, и уговорим Льва Марковича.

Через несколько дней мы были в уже хорошо знакомом подвале. Оставив меня за дверью, Михаил Борисович зашел к председателю комиссии. Минут через пять дверь приоткрылась и Сапоровский пригласил меня зайти.

— Так я и говорю, Лев Маркович, сестра она мне двоюродная. Подготовил я ее сам. Ручаюсь: все будет нормально.

Лев Маркович, ехидно прищурившись, посмотрел на меня:

— Сестра говоришь? Что-то не видно фамильного сходства… Слушай, Сапоровский, кончай дурака валять! Знаю я этих твоих родственников — спортсменов своих проталкиваешь. Ничего не выйдет, пусть подрастет. Подумаешь, ты ручаешься! Да случись что — мне же шею намылят. Нет и еще раз нет!

— Так у нее же и спортивный разряд есть, — выдвинул последний аргумент Михаил Борисович.

— Ну и что? Нигде не сказано, что в этом случае надо обязательно пропускать. Можно, но не нужно— пусть подождет до конца лета. Не буду я на себя такую ответственность брать. Ничего с ней не случится, потерпит.

Вся эта словесная перебранка не принесла нам успеха, но из нее я поняла, что легенды о разряде — не блеф. Просто никто не хочет делать то, что можно не делать. Кроме того, стало ясно, что ручательства Сапоровского для врачей мало, нужен такой поручитель, который всю ответственность может взять на себя.

— Надо искать кого-то поавторитетнее, — сказал мне Михаил Борисович, — иначе их не прошибешь.

Прошло долгих три недели, когда наконец за мою подготовку поручился старый опытный парашютист, хорошо известный в авиационном спорте Гурген Амбарцумович Сеймов. Его слова оказалось достаточно, чтобы председатель медкомиссии вспомнил пункт из правил, разрешающий в отдельных случаях прыгать и в шестнадцать лет. Когда Гурген Амбарцумович сказал мне об этом, я все еще не слишком верила в удачу. Все время казалось, что в самый последний момент вопрос о возрасте опять возникнет и, как оказалось, предчувствие не обмануло меня. Но это было позднее, а тогда, пройдя в конце концов медкомиссию, я с удвоенной энергией принялась готовиться к первому прыжку.

Надо сказать, что среди парашютистов ходит много рассказов о различных, порой необычных случаях в этом виде спорта. И заметная доля их относится к так называемым "отказникам", то есть к тем, кто собрался выполнить первый прыжок, поднялся в воздух, но в самый последний момент испугался и ни при каких уговорах не соглашается подойти к открытой двери самолета. Нет большего позора для начинающего парашютиста, если он вернулся на землю в самолете из-за своей трусости. Правда, иногда некоторым из "отказников" удается взять себя в руки, снова подняться в воздух и прыгнуть, но бывает это крайне редко. В основном же тот, кто не смог с первого раза шагнуть за борт самолета, бросает парашютный спорт. Причем зачастую среди них бывали довольно бравые ребята, и, глядя на их спортивные, крепкие фигуры, никто бы не предположил подобного исхода.

Конечно, и меня перед первым прыжком волновал вопрос: "А вдруг и я в самый последний момент сдрейфлю?" Особой лихости да храбрости за собой не замечала. Поэтому, трезво поразмыслив, я решила подстраховать себя и занялась своеобразной психологической подготовкой. В аэроклубе на тренажерах мы отрабатывали различные действия парашютиста в воздухе, досконально знали, что и как нужно делать в каждый момент прыжка. И вот дома я принялась проигрывать все эти действия как бы в реальной обстановке. Вечером, перед сном, я становилась у кровати с закрытыми глазами и начинала представлять себе, что уже нахожусь в самолете, что мы набрали высоту, что открылась дверь и прозвучал сигнал к прыжку. Потом помногу раз проигрывала подход к двери, отделение от самолета и все то, что следовало дальше. Представляла себе и звук мотора, и вид земли с высоты полета, и все то, что сопровождает прыжок. Конечно, это была игра воображения, но она помогла мне психологически подготовить себя. Складывалось ощущение, что мне уже не раз приходилось покидать самолет, слышать хлопок раскрывшегося парашюта над головой, приземляться. Как показала практика, ощущения эти были очень схожи с теми, которые действительно испытывает парашютист. Кроме того, вся эта самодеятельная подготовка вселила убежденность, что нет ничего сверхсложного в том, чтобы шагнуть за борт самолета.