Спокойная рассудительность говорившего заставила меня трезво оценить все "за" и "против". А когда он добавил, что перед полетами на любой технике все равно необходимо сделать несколько парашютных прыжков, решение было принято:

— Хорошо, запишите меня в парашютную секцию.

— Вот это правильно! — одобрил мои слова собеседник. — В летчики всегда успеете уйти, зато уже опыт какой-то будет. Подождите полчасика: сейчас подойдет инструктор, который будет вас учить, — узнаете все необходимые подробности.

Вскоре отворилась дверь, и в комнату вошла невысокая девушка лет двадцати.

— А, Галя! Я вот тебе еще одну перворазницу нашел. Объясни, что ей дальше делать, — с этими словами мужчина в летной куртке вышел в соседнюю комнату.

Девушка равнодушно посмотрела на меня, достала из сумочки записную книжку и занесла туда мою фамилию.

— Скажите, Галя, а что означает "перворазница"? — не сдержала я любопытства.

— Так у нас называют тех, кто собирается выполнить первый прыжок. Теперь к делу. Заниматься начнем через две недели. Запиши адрес. Приезжай по нему к шести вечера. Группа соберется во дворе дома, на детской площадке, а оттуда я вас отведу в аэроклуб. Да, возьми с собой общую тетрадь для конспекта.

Распрощавшись с Галей, я отправилась домой, несколько озадаченная такой простотой и неофициальностью зачисления в парашютную группу. Не надо было заполнять никаких анкет, подвергаться испытаниям, приносить справки и характеристики. Все произошло по-деловому, почти на ходу, и мне это понравилось.

В назначенный день я поехала по указанному адресу в районе Черемушек. Там, во дворе нужного дома, действительно оказалась детская площадка. Минут за пятнадцать до обусловленного времени на ней появились несколько парней. Они уселись кучкой на край песочницы, тихо продолжая какой-то разговор. Минуло шесть часов, а инструктора все не было.

— Скажите, вы не Галю ждете?

— Точно, ее, — отозвался один из них. — А ты тоже к ней? Подожди, она скоро придет.

Я задала еще несколько вопросов о Гале, много ли у нее прыжков. Словоохотливый парень сказал, что их у нее всего двадцать, а работает она на заводе. Он пояснил, что каждый парашютист должен подготовить несколько перворазников, иначе следующий спортивный разряд не присваивают. Поэтому-то она и набрала нас в свою группу. Вот сделаем по три прыжка, дадут нам по третьему разряду, а там уж кого оставят в аэроклубе, кого нет — будут решать по результатам…

Галя подошла с двумя девушками, которые тоже оказались из нашей группы. Глянув на часы, она подошла к одной из дверей дома — та была закрыта. Оказалось, что там и помещается аэроклуб.

— Скоро инструкторы придут, откроют. А пока давайте не будем терять времени. Устраивайтесь кто на чем — начнем занятия, — с этими словами она достала какой-то блокнот и стала диктовать.

Так началась наша учеба. Продолжилась она в подвальном помещении одного из двух отрядов 3-го Московского аэроклуба, штаб которого находился на другом конце города. Там же занимался второй отряд.

В нашем подвале был огромный зал с уже знакомыми мне длинными укладочными столами и еще несколько комнат. В одном из них стоял макет кабины самолета Ан-2, с которого нам предстояло прыгать. На этом макете отрабатывалось отделение от самолета, но прежде предстояло изучить устройство парашюта, досконально освоить его укладку. На столах мы вытягивали во всю длину парашют и по нескольку раз за вечер тщательно укладывали его огромный матерчатый купол в аккуратную книжечку, заправляли стропы, а потом стягивали все это в тугой ранец. Дело это было нелегкое, требовало сильных рук и аккуратности. Ведь даже небольшое отступление от установленного порядка в подготовке парашюта могло обернуться в воздухе большой неприятностью. Поэтому за тем, как мы осваивали укладку, всегда пристально следили профессиональные инструкторы аэроклуба.

Занимались мы по нескольку раз в неделю. После трудового дня в наш подвал стекались жаждущие стать парашютистами молодые парни и девушки со всех концов Москвы. Часов до десяти вечера перворазники осваивали теорию, бывалые спортсмены приезжали сюда, чтобы уложить себе парашют для тенировок.

Домой после занятий мы добирались в двенадцатом часу ночи. Утром же каждому надо было спешить на завод, в институт, в школу. Не все выдерживали такой режим, кое-кто и "сходил с дистанции". Так, в нашей группе из десяти человек до зачетов дошли пятеро, а до первого прыжка — лишь трое.

Примерно так же обстояло дело и в других группах. Многие из тех, кого привлекла романтика, с энтузиазмом брались за дело, но, увидев, что реальность далека от выспренных представлений, по-тихому исчезали, потому что прежде чем подняться в воздух, приходилось долгие часы проводить за тренажем, сдирать порой пальцы в кровь, затягивая тугой ранец парашюта, пропадать вечера напролет в далеко не уютном подвале и, естественно, лишаться какой-то доли обычного веселого времяпровождения, свойственного молодости. Большинство оправдывало свое отступничество всевозможными уважительными причинами, начиная с болезни любимой троюродной тети и кончая слабой нервной системой прямых родственников.

Подобные случаи возникали и позже, уже в самолетном спорте, где до промежуточного финиша — начала полетов доходили далеко не все. Зато те, кто оставался, заболевал авиацией всерьез, на всю жизнь, и чем бы потом этот человек ни занимался, в душе он всегда считал себя в первую очередь летчиком.

Надо сказать, что мы не винили тех, кто уходил, никогда не "обсасывали" мотивов разочаровавшихся романтиков, но про себя понимали, что это просто не их дело. Шел своеобразный естественный отбор, без которого любой спорт немыслим, тем более авиационный. А вот тем, кто остался, предстояло пройти еще и искусственный отбор, где далеко не все зависело от желания прыгать с парашютом или летать.

Такой отбор предстояло пройти и нам, после того как Галя научила нас всему, что было ей под силу. Потом она передала нашу довольно поредевшую группу своему инструктору. Это был молодой человек лет двадцати семи, спокойный, даже несколько флегматичный. Михаил Борисович Сапоровский — так его звали — всей своей крепкой, широкоплечей фигурой и неторопливыми повадками внушал какую-то надежную уверенность в правильности всего, что он делал. Прежде всего он принял у нас зачеты по теории — тут у нас все было в порядке, и этот этап мы миновали благополучно. Потом началась проверка того, как мы научились укладывать парашют. Дотошное око Сапоровского мгновенно замечало, кто допустил небрежность в выполнении хоть одного элемента укладки. Вроде бы и не вглядываясь в работу своих подопечных, он вдруг подходил и невозмутимо спрашивал:

— Ну как, уложил стропы?

— Уложил!

— Ну а теперь распускай их и делай все сначала.

— Почему?

— А потому. Видишь, ты пропустил одну стропу. При прыжке может быть перехлест купола… — и Сапоровский начинал подробно повторять то, что было хорошо нам всем известно в теории, но теперь, на практике, начисто забылось.

Проштрафившийся уныло принимался исправлять свои огрехи, а остальные с удесятеренным вниманием продолжали работу — никому не хотелось быть уличенным в небрежности.

Самой трудной для девушек была заключительная операция — затяжка ранца парашюта, здесь требовалась поистине мужская сила. Подходя к этому этапу, я представляла, как он скажет:

— Не можешь — нечего лезть не в свое дело!

Однако Михаил Борисович девушкам делал маленькую поблажку и при необходимости помогал нам стягивать тугие клапана ранца. В общем, и этот этап обучения все мы миновали благополучно. Впереди была медкомиссия. Я, конечно, помнила о том, что для ее прохождения мне не хватает почти года, но после того как ушла с головой в занятия в аэроклубе, острота этой проблемы как бы стерлась для меня. И вот теперь она встала во весь рост. Сразу вспомнились легенды о различных способах прохождения комиссии, ходившие среди начинающих парашютистов. По одной из них можно было прыгать с шестнадцати лет, если у тебя имелся разряд по какому-то другому виду спорта. Вариант этот мне очень понравился, и, недолго думая, я отправилась в школьный спортзал к нашему учителю физкультуры.