— Только не толкай сильно, — попросила я, уже понимая, что это бесполезно.

— Поздно, — ответил он.

И толкнул.

Сначала ничего. Потом санки пошли — плавно, быстрее, быстрее. Воздух ударил в лицо, щёки моментально обожгло холодом. Я непроизвольно пискнула — некрасиво, не героически, а как человек, который не ожидал, что ему вообще будет весело.

Внизу санки врезались в мягкий сугроб и остановились. Я выдохнула, рассмеялась и тут же замолчала, не ожидая от себя подобного легкомыслия.

Тимур подъехал следом, стоя на ногах, как какой-то наглый подросток. В конце он подпрыгнул, поймал мои санки за верёвку и выпрямился, будто это было не шоу, а обычное дело.

— Ну? — спросил. — Жива?

— Пока да, — призналась я и почувствовала, что с трудом сдерживаю улыбку.

— Еще раз.

— Ты с ума сошёл.

— Ещё раз, Алина.

Вот это «Алина» прозвучало неожиданно весело. Не как команда, а как «давай, не ломайся». И я снова села.

Второй раз было уже не страшно — смешно. Я даже успела поднять руку, как будто это американские горки, и тут же пожалела: пальцы замёрзли моментально. Внизу я вылетела в сугроб боком, снег забился за воротник, и я зашипела от холода.

Тимур подхватил меня за локоть, поднял легко, будто я ничего не весила.

— Не дергайся, — велел он.

— Я не дергаюсь, я… — я вытерла снег с лица. — Я просто вся мокрая.

— Я вижу.

Он стряхнул снег с моего плеча ладонью — коротко, уверенно, как будто это его работа. Мне почему-то стало жарко, хотя вокруг был мороз.

Мы поднялись обратно. Я шла, дышала рвано, снег хрустел, а в голове на секунду — тишина. Без Марата, без папок, без Гаджиева. Просто горка, лес и человек рядом, который умеет держать меня за локоть так, что становится спокойно.

На вершине я остановилась, потому что мысль всё равно догнала.

— Слушай, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А почему мы… не можем просто сходить туда?

Тимур не сразу понял, о чём я. Или сделал вид, что не понял.

— Куда?

— В соседний комплекс. — Я кивнула в сторону лесной дороги, где между деревьев угадывались крыши. — Посмотреть. Что там с ним. Что вообще происходит.

Он молчал секунду. Потом взглянул на меня — не строго, а будто прикидывал, насколько я сейчас на грани.

— Ты вся в снегу, — сказал он.

— И что?

— И то. Замерзнешь через пять минут. Заболеешь. Начнешь ныть.

— Я не ною.

— Ты уже ноешь, — спокойно заметил он.

Я сжала губы. Злость поднялась быстро — именно потому, что аргумент был… нормальный. Не «не лезь», не «опасно», не «я сказал». Просто — «ты мокрая и холодная».

— Это отговорка, — возразила я.

Он чуть наклонился ко мне, чтобы слышно было только мне.

— Это не отговорка. Это причина, — произнёс он тихо. — А ещё там сейчас не место для тебя. Поняла?

Я хотела спросить: почему ты так уверен? Сказать: я видела твою руку в руке Гаджиева. Хотела много чего. Но слова застряли.

Поэтому я кивнула, будто согласилась.

— Ладно, — произнесла я. — Ещё раз на санках. И домой.

Тимур не стал возражать. Просто взял веревку, подтянул санки ближе.

— Садись, — повторил он.

Я устроилась, натянула капюшон, спрятала подбородок в шарф.

— Только не в сугроб, — предупредила я.

— Не обещаю, — хмыкнул он.

Толчок — и мир снова поехал.

Внизу, смеясь и отплевываясь снегом, я вдруг заметила, что Тимур не смеётся. Он не смотрел ни на горку, ни на людей.

Глаза впились в мое лицо. И в его взгляде появилось что-то новое, куда более опасное, чем холодное равнодушие.

Санки мы возвращали молча.

Я держала верёвку, пока администраторша ставила галочку в каком-то своём списке и делала вид, что ей всё равно. Её взгляд скользнул по нам — привычный, ленивый, «опять вы». Тимур кивнул и потянул меня к дорожке.

Снег скрипел под ботинками. После смеха на горке тишина между нами звучала громче. Я пыталась поймать в себе остаток лёгкости — не выходило. В голове всё равно всплывала картинка: чёрные машины, рукопожатие, как печать.

Тимур шёл рядом и не трогал меня. Только иногда чуть смещался, чтобы заслонить от ветра. У домика он открыл дверь первым, пропуская меня внутрь. Тёплый воздух пах деревом и крепким чаем. Я скинула капюшон, и волосы сразу полезли в лицо.

— Снимай мокрое, — сказал он.

Я фыркнула:

— Приказываешь?

Он не ответил. Просто подошел сзади и, не спрашивая, расправил мне шарф. Его пальцы коснулись шеи — быстро, деловито. Но я всё равно вздрогнула. От близости. От того, как легко он может быть рядом, не спрашивая разрешения.

Я стянула куртку, и рукав зацепился за манжету. Чертыхнулась, дернула — и тут его руки оказались на моих плечах. Он помог одним движением, снял куртку, повесил на крючок.

Слишком близко.

Я почувствовала его дыхание у виска — тёплое, спокойное. И поймала взгляд в зеркале над тумбочкой: он смотрел не на куртку. На меня. И задержался на секунду дольше, чем «случайно».

У меня внутри что-то дернулось, неприятно сладко.

Я отвернулась, будто меня ударили.

— Проголодалась? — спросил он как ни в чём не бывало.

— Немного, — ответила я и сразу пожалела. Словно дала ему ещё один повод руководить.

Тимур уже шагнул к кухне, открыл холодильник. Достал хлеб, сыр, яйца. Место на столе было мало, и мы оказались в одном углу вдвоём — как в лифте, где нельзя сделать шаг в сторону.

Я встала к раковине, включила воду. Он рядом раскладывал продукты, и каждый раз, когда тянулся за чем-то, его рука проходила слишком близко от моей спины.

— Не стой так, — сказал он.

— Как?

— Как будто ждёшь удара.

Я резко обернулась:

— Я не жду.

Он посмотрел на меня спокойно, но в глазах мелькнуло что-то… живое. Не привычное «контроль и холод». Другое.

— Яйца будешь? — спросил он, словно мы обсуждаем меню, а не то, что у меня всё внутри на грани.

— Буду, — выдавила я.

Тимур поставил сковороду, щелкнул газом. Я попыталась помочь — полезла в пакет за солью, он одновременно потянулся за ножом, и мы столкнулись.

Не грубо — телом о тело, на долю секунды.

Я замерла. Он тоже.

Его ладонь легла мне на талию — словно чтобы удержать, чтобы я не стукнулась о край стола. И не убрал сразу.

Сердце ударило один раз — громко, бесстыдно.

Он наклонился чуть ближе. Я почувствовала запах — холод с улицы, кофе, что-то мужское, сухое. Его пальцы на талии стали тяжелее. Я не двигалась. Не потому что хотела. Просто не успела.

И в этот момент он почти коснулся моих губ.

Почти.

Я сорвалась, как от ожога:

— Что с Маратом?

Слова вылетели резко и чуждо, как выстрел в тёплой комнате.

Тимур отступил на полшага. Ладонь исчезла с моей талии так же быстро, как появилась. Он отвернулся к плите, будто я спросила про температуру воды.

— Поешь сначала, — произнес он.

— Нет.

Он поднял голову, посмотрел на меня через плечо.

— Алина…

— Я видела, — перебила я. Голос дрожал, но я удержала его. — Я видела, как ты жал руку Гаджиеву.

Тишина повисла мгновенно. Даже сковорода будто перестала шипеть.

Тимур медленно снял ее с огня, поставил на подставку. Потом повернулся ко мне полностью.

— Я догадывался, — сказал он ровно.

У меня в горле пересохло.

— О чём?

Он смотрел прямо, без попытки смягчить.

— О том, что ты слишком любопытная.

Я сжала пальцы до боли.

— Так скажи. Что ты сделал.

Тимур выдержал паузу — короткую, будто взвесил, стоит ли. Потом произнёс:

— Я отдал ему Марата.

У меня пол уехал из-под ног.