Стол мы накрыли быстро. Мандарины — горкой, сыр, нарезка, лечо, хлеб. Я достала шампанское из пакета и поставила на видное место, будто оно могло удержать ночь от развала.

— Ты точно уверен, что мы… — начала я и остановилась.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Не начинай.

— Я не начинаю, — сказала я и вдруг поняла, что правда не хочу начинать. Не сейчас.

Мы ели молча. Не напряженно — просто так, как едят люди, которые слишком устали, чтобы разговаривать. Иногда я ловила его взгляд на окне, на двери, на телефоне, который всё равно не ловил.

Снаружи доносились голоса. Смех. Хлопки дверей. Где-то вдалеке уже трещали первые петарды — кто-то не дождался.

Я посмотрела на экран телефона: 23:59.

— Сейчас, — сказала я тихо.

Тимур взял бутылку шампанского. Открыл без хлопка — аккуратно, словно боялся разбудить лес. Разлил по двум кружкам, потому что бокалов в домике не нашлось.

В 00:00 за окнами разом взорвался мир: крики «С Новым!», смех, музыка из соседнего домика, короткие вспышки в небе.

Тимур поднял кружку.

— С Новым годом, — произнес он.

— И тебя, — ответила я и почувствовала, как в горле саднит. Не от шампанского — от того, что это звучит слишком… по-настоящему.

Мы чокнулись. Глухо. Почти смешно.

Шампанское оказалось холодным и слишком сладким. Я сделала глоток и невольно улыбнулась.

— Загадала? — спросил он.

— Это опасно, — возразила я.

— Почему?

— Потому что желания иногда сбываются.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного, потом отвел взгляд.

— Пойдем, — сказал он и поднялся. — Все сейчас выйдут.

На улице было ярко, как днем. Снег отражал свет гирлянд и вспышек. Люди выходили группами: кто-то в пуховиках поверх домашнего, кто-то с шампанским прямо из бутылки. На центральной площадке стояла большая ёлка, и вокруг нее бегали дети, визжа от восторга.

Я вдохнула морозный воздух и впервые за много часов почувствовала, что у меня есть щеки.

Тимур остановился чуть в стороне, достал из кармана небольшой пакет.

— Ты… правда нашёл? — удивилась я.

Он не ответил. Вынул несколько фейерверков — аккуратных, не огромных, но настоящих. Я смотрела на них, как на что-то невозможное.

— Откуда? — спросила я.

— Здесь продают, — коротко.

— В лесу.

— В лесу тоже живут люди.

Я усмехнулась.

Он поставил фейерверк в снег, утрамбовал, достал зажигалку. На секунду замер, будто что-то вспоминал.

— Отец всегда запускал, — произнес он спокойно. — На каждый праздник. Мы с сестрой ждали этого больше всего.

Я повернулась к нему.

— У меня тоже сестра, — вырвалось неожиданно. — Она сейчас… с мамой. Наверное, уже открывают шампанское. Без меня.

Слова прозвучали глупо и больно.

Тимур кивнул — один раз, без комментариев. Я поймала себя на том, что хочу спросить больше.

— А твоя сестра… где она?

Он застыл так, будто я коснулась места, которое нельзя трогать. Лицо не изменилось, но челюсть — да. Сжалась.

— Давай не сейчас, — сказал он тихо.

И вместо ответа чиркнул зажигалкой.

Огонек побежал по фитилю, и я невольно отступила на шаг. Тимур не шелохнулся. Просто смотрел вверх — еще до того, как фейерверк взлетел.

Вспышка разорвала небо. Потом вторая. Третья.

Свет разливался по снегу и по нашим лицам, и на секунду всё стало таким простым, будто в мире нет ни Гаджиева, ни Марата. Только ночь. Новый год. И мы двое среди чужого веселья.

Я подняла голову и поймала себя на том, что улыбаюсь уже не криво.

А Тимур стоял рядом — напряженный, молчаливый, чужой и почему-то единственный, кого бы мне хотелось заставить улыбнуться.

Мы вернулись в домик вместе, будто так и надо.

Снег с ботинок потёк на коврик, в прихожей запахло морозом и дымком — тем самым, что цепляется за одежду после фейерверков. Внутри было тепло, лампа под потолком давала мягкий жёлтый свет, и тишина уже не давила так, как днём.

Тимур закрыл дверь на замок, проверил ещё раз — коротко, привычно. Потом снял куртку и повесил аккуратнее, чем раньше.

— Холодно, — сказала я, хотя на самом деле дрожь была не от мороза.

— В лесу иначе не бывает, — отозвался он и прошёл на кухню.

На столе всё ещё стояли тарелки, нарезка, мандарины. Шампанское почти пустое, две кружки с недопитым. Я посмотрела на них и вдруг почувствовала, как странно это выглядит: будто мы правда встречали Новый год. Двое чужих людей в домике, который мы не выбирали.

Тимур налил воды в чайник, включил. Звук кипения оказался неожиданно домашним.

— Ты про сестру рассказывал… — осторожно начала я, поправляя растрепавшиеся волосы. — Вы с ней близки?

Он не ответил сразу. Повернулся к окну, как будто там мог появиться правильный ответ. Потом коротко кивнул.

— Да.

— Где она сейчас? — я спросила тихо, чтобы не звучало как лезу в душу. Но всё равно лезла.

Тимур оперся ладонью о столешницу. На секунду его лицо стало жестче.

— Дома.

— С мужем? — сорвалось само.

Он бросил на меня взгляд — быстрый, как вспышка. Не злой. Предупреждающий.

— Она замужем, да, — сказал он ровно. — И ребёнок есть.

От этих слов у меня внутри что-то неприятно кольнуло.

— Ты по ним скучаешь? — спросила я и тут же пожалела.

Он отвернулся, будто это слово задело где-то под рёбрами.

— Не выпытывай, Алина. Я бы хотел сейчас быть с ними.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Тогда зачем ты здесь? — мягче, чем могла. — Зачем тебе Марат?

Тимур молчал так долго, что чайник успел щелкнуть и выключиться. Он налил воду в кружку, поставил передо мной. Потом сел напротив, сложив руки на коленях — как человек, который держит себя в рамках.

— Это моя работа, — сказал он наконец.

— Это не работа, — я покачала головой. — Ты бы не смотрел так, если бы это была просто работа.

Он поднял глаза.

— Ты хочешь ответ или разговор? — спросил спокойно.

— Ответ.

— С ним нельзя оставлять хвосты, — произнёс Тимур. — Он всегда уходит так, чтобы кто-то платил вместо него. А я не люблю, когда платят другие.

Это было сказано без эмоций. И всё равно я услышала злость — спрятанную, взрослую, опасную.

— Что ты с ним сделаешь? — спросила я, и сама удивилась, что решилась.

Тимур чуть усмехнулся — не смешно.

— Для начала — не дам ему уйти.

Он встал, взял кружку и сделал глоток прямо стоя. Потом посмотрел на кровать, будто только сейчас вспомнил, что она одна.

— Я в душ, — произнес он.

— Бойлер маленький, — сказала я автоматически.

— Я помню.

Он ушёл в ванную, и через минуту за дверью зашумела вода. Я осталась одна в комнате, подошла к ёлке. Поправила гирлянду, чтобы огоньки легли ровнее, развернула ветку, на которой шарик ушёл в тень. Свет стал мягче, теплее — будто домик на секунду поверил, что сегодня действительно праздник.

Я сидела, слушала шум воды и старалась не думать, как выглядит это всё со стороны. Двое в домике. Ночь. Одна кровать. Чужой мужчина в душе.

Смешно. Страшно. И почему-то… волнительно.

Когда вода стихла, я вскочила, будто меня застали за чем-то неприличным. Сделала вид, что убираю со стола, хотя убирать было нечего.

Дверь ванной открылась.

Тимур вышел с полотенцем на бёдрах. Широкие плечи, мускулистая грудь с островком темных волос, убегающих вниз. Капли воды медленно скатывались по коже, цепляясь за ключицы, и мне пришлось усилием воли напомнить себе, куда смотреть.

Во рту пересохло. Я отвернулась слишком резко, уставилась на ёлку и сделала вид, что рассматриваю шарики.

— Тепло тут, — сказал он спокойно, будто ничего не произошло.

— Угу, — выдавила я.

Он прошёл к стулу, взял из пакета чистую футболку и натянул на себя. Я успела заметить, как плотно она легла на плечи.

Потом он снова заглянул в пакет, вытащил ещё одну и протянул мне. Я растерялась не сразу поняв, что это для меня. Потянулась за футболкой, и наши пальцы случайно соприкоснулись. Тело отреагировало совсем не так, как мне хотелось — жаром, внезапным напряжением, которое невозможно было не заметить.