— Поздно, — буркнула я. — Уже жарится.

Тимур молча взял чашку, налил себе воды из бутылки и выпил половину залпом. Потом посмотрел на пакеты.

— Я думала, ты привезешь хлеб и всё, — произнесла я, не удержавшись. — А ты…

— Я привёз то, что было, — отрезал он. И добавил, чуть тише: — И то, что пригодится.

Я перевернула яйца лопаткой, стараясь не смотреть на него слишком прямо.

— Зачем так много? — спросила я. — Мы же… не навсегда тут.

Тимур сел на стул, облокотился на спинку, потёр глаза большим и указательным пальцами. На секунду он выглядел просто уставшим. Потом лицо снова стало его обычным — закрытым, собранным.

— Мы здесь не на час, Алина, — заявил он спокойно. — И не на два.

Я замерла с лопаткой в руке.

— В смысле?

— В прямом, — он поднял взгляд. — Марат не уйдёт далеко. Он будет думать, что спрятался. И что ты больше не проблема.

— А ты?

— А я буду наблюдать, — коротко ответил он.

Я положила лопатку, чтобы не швырнуть её в стену.

— Мы… остаёмся? — переспросила я медленно, как будто слово могло измениться, если сказать его еще раз.

Тимур кивнул.

— На праздники.

Я смотрела на него и понимала: это не обсуждение. Это уже решено. И он не спрашивает, нравится мне или нет.

Сковородка тихо шипела, чайник щелкнул, выключаясь, за окном кто-то смеялся — новогодний отдых, чужие планы, счастливые лица.

Яичница уже остыла по краям, чай пах чем-то пряным, будто пытался притвориться уютом. В домике было тепло, а у меня внутри всё равно тянуло холодом — от мысли, что где-то в соседнем комплексе Марат спокойно курит у крыльца и строит новую жизнь, избавившись от меня как от ненужной вещи.

— Если папка пустая… — начала я осторожно, ковыряя вилкой желток. — И если он там не один… я ведь вам больше не нужна.

Тимур поднял взгляд. Не злой. Просто такой, от которого хочется собраться.

— Домой тебе нельзя.

— Почему? — я вспыхнула сразу. — Они же думают, что я…

— Они думают то, что им удобно, — перебил он. — И проверять это на тебе я не собираюсь.

Я сжала вилку сильнее.

— Сегодня Новый год, — сказала я тише. — Я не хочу… окончательно добить этот день.

Он вдруг выдохнул — коротко, будто сдержал что-то лишнее.

— Тогда не будем.

Я уставилась на него.

— Что «не будем»?

— Портить, — ответил он просто. — Скажи, что тебе нужно. Не про еду. Еда есть.

Я замялась. Смешно, но в голове всплыло первое: зубная щётка. Потом — резинка для волос. Потом — нормальные носки. Но это всё было про быт, а мне хотелось не быта. Хотелось, чтобы хоть на пару часов это не выглядело как бегство.

— Хочу… чтобы было похоже на праздник, — призналась я. — Хоть немного. Чтобы не сидеть в этой… коробке, как мышь.

Тимур молча посмотрел на окно, на лес за стеклом, потом на часы.

— Я отъеду.

— Куда? — насторожилась я.

— Недалеко. По делам.

Он встал, накинул куртку. Уже привычно — быстро, без суеты. На секунду задержался у двери.

— Никуда не выходишь, — сказал он. — Никому не открываешь. Даже если улыбаются.

— Я помню, — буркнула я.

Он кивнул и ушёл.

Дверь щелкнула, и домик снова стал слишком тихим.

Сначала я просто сидела.

Потом начала ходить из угла в угол, как будто от шагов можно ускорить время. Снаружи было светло, но свет не радовал — он только показывал, что всё происходит по-настоящему.

Тимура не было.

И чем дольше он отсутствовал, тем сильнее меня начинало колотить.

Не страхом. Раздражением. Нетерпением. Дурацким волнением, которое я запрещала себе чувствовать.

«Ему плевать. Он просто делает своё».

Я повторяла это как заклинание, но мысли всё равно ползли в сторону:

А вдруг его поймали?

Что если они сейчас приедут сюда — а я одна?

Я не выдержала и занялась делом.

Раз уж праздник… значит, надо хоть что-то сделать. Не сидеть и ждать, как в приёмной. Не быть мебелью.

Я разобрала продукты, которые он привёз. Достала тарелки, которые были в домике — простые, с мелкими сколами, но чистые.

Нарезала сыр. Потом колбасу, хотя пальцы дрожали так, что нож прыгал. Открыла банку с чем-то красным — оказалась лечо. Запах был домашний, смешной, будто я готовлю не в лесу среди чужих интриг, а у себя на кухне.

Поставила на стол две кружки. Положила салфетки со снежинками.

От этого стало легче. Чуть-чуть.

Потом я снова посмотрела на часы.

Прошёл час.

Второй.

За окном начало темнеть — быстро, как бывает зимой.

У меня в груди всё сжалось.

Я стояла у окна и пыталась рассмотреть дорогу между домиками. Там были редкие фонари, и снег в их свете казался золотистым. Где-то смеялись люди.

А у меня на столе стояли две кружки и нарезанный сыр, и всё это выглядело так, будто я играю в нормальную жизнь.

Тимур всё не возвращался.

Я уже открыла рот, чтобы выругаться вслух — на него, на Марата, на этот Новый год, — когда снаружи наконец послышался звук двигателя.

Машина подъехала не к самому домику. Сначала остановилась, потом — короткий хруст снега, будто он развернулся. Потом тишина. И шаги.

Я замерла.

Дверь открылась.

Тимур вошёл, стряхнул снег с плеч. В руках — ёлка. Невысокая, но настоящая. В другой — пакет, из которого торчали блестящие шарики и мишура.

Я несколько секунд не могла выдавить ни слова.

— Ты… — начала я глупо. — Ты где был?!

Он поставил елку у стены. Снял перчатки. Посмотрел на накрытый стол — быстро, мимоходом.

— Ты сделала, — сказал он.

— Я ждала, — выпалила я. — Долго.

Тимур кивнул. И это кивок был не извинением. Скорее… отметкой.

Он достал из пакета гирлянду, но не включил. Просто положил рядом с ёлкой, будто решал пока не зажигать.

Я уставилась на него.

— Что? — спросила я тихо. — Скажи уже.

Он не ответил сразу. Пальцы коротко прошлись по экрану телефона — связи, как и раньше, не было. Он убрал телефон обратно, поднял взгляд.

— Давай с этим разберемся, — сказал он коротко, кивая на елку. — Остальное потом.

Я стояла и смотрела на него, на его спокойное лицо, на игрушки у стены, на наш нелепый стол.

Меня не отпускало ощущение, что этот Новый год будет не про мандарины и гирлянды.

А про то, что Тимур привёз сюда вместе с ёлкой — и пока держит при себе.

Ёлка оказалась упрямой.

Невысокая, но пушистая — она не хотела стоять ровно и всё время заваливалась на бок, будто не верила в наш «праздник». Тимур молча возился с крестовиной, подкручивал, поджимал, пробовал снова. Я держала ствол и ловила себя на странном ощущении: мы выглядим как нормальные люди. Почти.

— Давай сюда, — сказал он, и я протянула ему пакет с шариками.

Игрушки были простые: красные, золотые, пара серебряных, мишура, гирлянда с тёплым светом. Я расправила провод, пытаясь не запутаться, и случайно задела его руку. Он не отдернул. Просто чуть сместился, чтобы мне было удобнее.

— Ты умеешь наряжать ёлки? — спросила я, сама не зная, зачем.

— Умею держать, — коротко ответил он.

— Это уже немало.

Он посмотрел на меня мельком, будто проверил, шучу ли я. Потом отвернулся и снова занялся ёлкой, но угол его губ едва заметно дрогнул.

Гирлянда загорелась с первого раза. Тёплые огоньки легли по веткам, и домик вдруг стал другим — не клеткой, а местом, где можно хотя бы на минуту выдохнуть. Я повесила первый шар, потом второй. Мишура зацепилась за рукав, и я тихо выругалась сквозь зубы.

Тимур протянул руку, снял мишуру с моей кофты одним движением — быстро, уверенно, почти ласково, хотя лицо у него оставалось привычно закрытым.

— Не дергай, — посоветовал он.

— Да я не дергаю. Она сама ко мне липнет.

— Значит, нравишься.

Я фыркнула и повесила шар выше, чем нужно, только чтобы доказать, что мне всё равно. Тимур поправил без комментариев. И почему-то это выглядело правильно.