— Бойлер, — сказал он глухо. — Я предупреждал.

— Ты предупреждал «не плескайся», а не «тебя убьёт ледяная смерть»!

Он коротко выдохнул — почти смех, но без веселья.

— Жива?

— Пока да!

— Тогда заканчивай. Я за дверью.

Он вышел, не оборачиваясь.

Дверь закрылась за его спиной.

Я постояла под ледяной водой ещё секунду — чисто из упрямства, будто могла победить её взглядом, — потом резко выключила кран.

Тишина навалилась снова.

В ванной пахло шампунем и деревом. Я вытерла лицо ладонями, попыталась привести дыхание в порядок и поняла, что дрожу — уже не от воды, а от того, как он ворвался. Мгновенно. Не раздумывая.

Как будто я… важна. Чёрт.

Я быстро вытерлась чужим полотенцем, завернулась, открыла дверь.

Тимур стоял в комнате у кухни. Лицом к чайнику. На плите тихо шипела вода. Он не повернул головы.

— Всё? — спросил глухо.

— Да, — буркнула я. — Выжила.

Он кивнул, будто отметил галочку.

— Чай будет через минуту.

Я прошла к кровати и села на край. С волос на пол сыпались капли, в горле было пусто, и странная злость на бойлер постепенно превращалась в усталость, которую уже некуда было деть.

Тимур поставил на стол две чашки. Достал пару пакетиков сахара — видимо, прихватил где-то по дороге — и молча подтолкнул один ко мне.

— У нас есть сахар? — удивилась я.

— В администрации, — ответил он, как о погоде. — Там всё есть. Кроме мест.

Я взяла чашку. Чай был крепкий, с чем-то пряным — мята или дешёвая корица, но сейчас мне было всё равно. Горячее, живое.

Тимур сел напротив на стул, локтями на стол не опирался — держался ровно, как будто и в домике оставался на службе. Только глаза выдавали: он устал. Не «поспал плохо». А так, как устают люди, которые всю ночь держали руль и чужую жизнь на плечах.

Я посмотрела на него и неожиданно для себя произнесла:

— Ты мог бы просто… не прибегать.

Он поднял взгляд.

— Мог.

— Тогда почему?

Тимур не ответил сразу. Сделал глоток.

— Потому что ты шумная, — выдал он наконец. — А шум — это либо беда, либо глупость.

— Спасибо, — сухо сказала я.

— Пожалуйста.

Я фыркнула и снова сделала глоток. Чай обжигал язык, но зато возвращал ощущение, что я не призрак.

Тимур поставил чашку и посмотрел на часы на телефоне, потом на окно.

— Слушай, — произнес он. — Я съезжу за продуктами.

Я напряглась.

— Зачем?

— Потому что ты ничего не ела нормально. Потому что я не хочу, чтобы ты упала в обморок в самый неподходящий момент.

— А ты?

— Я тоже, — коротко.

Я сжала чашку.

— А если… если они сюда придут?

Он посмотрел на дверь, на окно, на замок. Спокойно, без паники.

— Закроешься. И никому не откроешь. Даже если будут говорить «администрация». Поняла?

— Поняла.

Он встал, взял куртку со спинки стула, проверил карманы — привычным движением, будто собирался не в магазин, а на работу.

Я вдруг поймала себя на том, что хочу сказать что-то ещё. Не «спасибо». Не «не уходи». Не «будь осторожен». Я не имела права на эти слова.

Поэтому я выбрала другое.

— Только не усни за рулем, — произнесла я, стараясь, чтобы это прозвучало как издевка.

Тимур замер на секунду у двери. Потом оглянулся.

— Теперь — нет, — сказал он ровно.

И вышел.

Дверь щелкнула.

Домик снова стал тихим, как коробка, в которой спрятали воздух. Я сидела с чашкой, слушала, как где-то за стеной смеются люди, как хлопает дверь соседнего домика, как вдалеке лает собака.

И почему-то думала не о Марате.

А о том, что этот чужой мужчина только что оставил меня одну, и впервые за сутки мне не захотелось тут же сбежать.

Дверь щелкнула, и домик сразу стал чужим.

Тишина не была уютной. Скорее такой, в которой слышишь, как работает твой страх. Я постояла пару секунд, прислушиваясь: шаги Тимура по снегу, звук открывающейся машины, хлопок двери. Потом — мотор. И всё. Только лес, лёгкий треск где-то за стеной и мои мысли, которые не умели молчать.

«Закроешься. И никому не откроешь».

Я подошла к двери и дернула ручку. Закрыто. Но одного «закрыто» было мало. Я проверила еще раз. Снаружи — никого. Внутри — я.

Окна. Шторы. Защёлки.

Прошлась по домику, как по комнате, где оставили ребенка и сказали: «не трогай». Открыла штору на сантиметр — снег, сосны, дорожка между домиками. Никаких чужих машин. Ни фигур. Ни теней, которые не должны стоять.

Задвинула обратно.

Ванная. Защелка по-прежнему не работала, как насмешка. На кухне — чайник, две чашки, пакетик сахара, который он притащил, будто мы тут в отпуске.

Я села на край кровати и задержала взгляд на белом белье. Невыносимо чистое.

У меня не было вещей. Никаких. Ни щётки, ни сменной одежды, ни крема, ни даже нормальной резинки для волос. Был только телефон без связи и папка, которая оказалась пустышкой, но почему-то всё равно лежала у меня в голове тяжелым кирпичом.

Я легла, не раздеваясь, просто накинула сверху покрывало.

— Пять минут, — пробормотала сама себе, хотя никто не спрашивал.

Сначала я слышала всё. Как где-то рядом хлопнула дверь соседнего домика. Как вдалеке хрустнул снег. Как стучит мое сердце — громко, тупо, раздражающе.

Потом несмело провалилась в сон.

Мне снился коридор, по которому я бегу босиком. Дверей нет. Только одинаковые стены и свет. Я кричу, но голос не идёт. А где-то впереди звучит: «потом», «не сейчас», «рано».

Я проснулась резко, будто меня толкнули.

Свет в комнате был другой — не утренний серый, а плотный, дневной. И самое первое ощущение — тяжесть на бедре.

Чужая ладонь. Тёплая. Уверенная.

Я не закричала только потому, что горло сжалось раньше. Медленно повернула голову.

Тимур лежал рядом, поперёк подушки, в футболке, с раскинутой рукой, будто просто нашёл во сне удобное место. Лицо было спокойное, почти молодое без этого вечного напряжения. Ресницы тёмные. Синеватая тень под глазами.

Он спал так, как падают люди, которые держались на одном упрямстве и кофе.

Я осторожно убрала с бедра его ладонь. Он что-то пробормотал во сне, повернулся, потянул на себя край покрывала и снова затих. Я выдохнула, только когда смогла сесть.

На стуле у двери лежала его куртка. На полу — пакет. И ещё один. И ещё.

Они были набиты так, что ручки натягивались белыми полосами.

Я встала, подошла, присела на корточки.

Хлеб. Сыр. Бекон. Яйца. Пакет мандаринов. Шоколадка. Конфеты. Йогурты. Какая-то банка с чем-то красным. Салат в пластиковом контейнере. Две бутылки воды. Шампанское. И вишенка абсурда — пачка салфеток с новогодними снежинками.

Я уставилась на это, будто он привёз доказательства того, что мир ещё существует.

В голове вертелось одно: где он это все купил? Тут же лес, домики и администраторша с оленями.

Но удивляться было легче, чем думать о Марате.

Я поставила чайник. Включила плиту. Нашла сковородку. Яйца были простым решением. Когда руки заняты, мысли не так больно кусают.

Положила бекон на горячую сковородку, разбила яйца. Запах стал тёплым, домашним, почти неприличным в нашей ситуации.

Сзади послышался шорох.

Я обернулась.

Тимур сидел на кровати, одной рукой закрывая лицо, будто свет мешал. Взгляд был мутный, сонный, но сразу цепкий — он уже отмечал дверь, окна, меня, пакеты.

— Ты вернулся, — сказала я глупо.

— Угу, — ответил он и встал. Голос хриплый. — Я спал?

— Немного.

Он прошёл к кухне, остановился, глядя на сковородку.

— Не надо было.