Мы проверили пленку. Разговор слышен от начала до конца.

После встречи с репортером я отправился прямиком к Бернсу. Ждал возле его офиса, когда он высунется наружу.

Мнимый детектив выехал из своего офиса на Уилсон-бульваре в пять часов того же дня.

Я сидел у тротуара в двух кварталах в «Фэрлейне», в темных очках и шляпе надвинутой до бровей. Сидел уже полтора часа. Видел, как фургон выехал с парковки, Бернс свернул на восток и ушел по бульвару в сторону Кей-бриджа.

Я двинулся следом. По-прежнему сохраняя приличную дистанцию, не ближе.

Бернс перешел мост, въехал в округ Колумбия, повернул на восток, потом на юг и в начале седьмого подъехал к перекрестку Восточной Пятой и Эй-стрит, на Капитолийском холме. Притормозил, огляделся и поехал медленно вдоль домов. Я отстал на квартал и остановился у обочины.

Фургон проехал мимо дома Маккея один раз. Не остановился, не сбросил скорость, просто проехал дальше.

Через тридцать ярдов свернул направо, в боковую улочку, развернулся, выехал обратно и проехал тем же путем еще раз, теперь уже с другой стороны, оценивая фасад со второй точки.

Через полчаса он припарковался в трех домах от Маккея, выключил мотор и стал ждать.

В семь сорок Маккей вышел из подъезда с портфелем, в пальто, спокойным шагом человека, идущего по делу. Сел в свою машину и отъехал. Бернс направился следом держась на безопасном расстоянии.

Я не поехал за ними. Мне не нужно было видеть, куда едет Маккей и поедет ли за ним Бернс. Мне нужно было одно, я убедился, что он взял журналиста в работу. Маршруты, время, привычки. Профессиональная разведка перед заходом.

Я дождался в машине, пока Бернс вернется. Он вернулся в одиннадцать. Постоял у дома пятнадцать минут, наблюдая, во сколько в квартире гаснет свет и когда вернулся Маккей.

Потом уехал. Я снова не поехал за ним. Утром я знал, что у меня будет день, может, два, до его захода. Хотя Стивенс его торопит так что он может прийти и завтра.

Маккей вернулся в полночь. Свет в спальне его квартиры на третьем этаже горел до часу. Потом погас.

Я завел «Фэрлейн» и поехал домой.

На следующий день Маккей вышел из квартиры в десять вечера. Тайно, переодетый, через черный вход.

С портфелем, в пальто, в шарфе. У подъезда сел в такси, заранее вызванное, а не в собственную машину.

Его машина осталась на месте, чтоб не нарушать привычную картину для наблюдателя. Я договорился с ним, что он поедет к подружке, в Адамс-Морган, и проведет ночь там. Утром он позвонит мне сам.

Я был в квартире уже два часа.

Зашел в семь, через черный ход со двора на служебную лестницу с мусорными ведрами. Поднялся на третий, открыл своим набором отмычек, не то чтоб виртуозно, но быстро. Маккей оставил мне ключ в условленном месте, чтоб не возиться, но я предпочел зайти как чужой, чтобы понимать, как зайдет Бернс.

Квартира у Маккея была холостяцкая, обстановка как и полагается разведенному журналисту. В гостиной диван, два кресла, низкий журнальный столик, заваленный газетами, телевизор «Зенит» в углу, проигрыватель «Эмпайр» с пластинками Майлза Дэйвиса и Колтрейна, стопка журналов «Лайф» и «Тайм».

В кухне старенький холодильник «Кенмор», на дверце фотография мальчика лет десяти, ребенка Маккея. Спальня в глубине квартиры, в конце коридора. Простая, тесная, кровать, шкаф, торшер у изголовья, на стене акварель с Чесапикским заливом, на тумбочке недочитанная книга, «Хладнокровное убийство» Капоте.

Маккей включил торшер в спальне, положил на кровать две подушки в форме лежащей фигуры, накрыл их одеялом так, чтобы из-под одеяла виднелась только подушка-голова, и больше ничего. Затемнил настольной лампой остальную квартиру, оставив только торшер в спальне на низком накале.

Через щель в портьерах с улицы видно освещенное изнутри окно и тень спящего человека.

Когда Маккей ушел, я обошел квартиру дважды. Проверил замок входной двери.

Посмотрел, как лежат вещи в коридоре, куртка на крючке, ботинки внизу, портфель Маккея на шкафчике, как обычно. Все так, как ожидает увидеть Бернс.

Потом сел на деревянный стул у стены спальни, за дверью. Так, чтобы дверь, открываясь внутрь, прикрывала меня от входящего.

Расстояние от моей точки до кровати восемь футов. Я еще раз смерил его шагами. Этого мне хватало для операции.

Револьвер положил на колено. Не в кобуру или за пояс. На колено, рукоятью к ладони. Я знал, что подниму его быстрее, чем Бернс успеет среагировать на голос.

Погасил свет со своей стороны. В спальне горел только торшер у кровати. В коридоре и в гостиной темнота, через стекла окон внутрь падала только серая январская подсветка с улицы.

Я ждал.

Январская ночь в чужой квартире выглядит по-другому. Где-то ниже этажом плакал младенец и его укачивали.

Снаружи по Восточной Пятой проехала редкая машина, фары снизу через щель портьеры скользили по потолку и уходили. В трубах отопления стучали камешки. Тикали наручные часы у меня на запястье.

Бернс пришел в час пятнадцать ночи.

Я услышал его сначала на лестнице, очень слабо.

Тихие шаги, осторожные, по краю ступеней, где доска скрипит меньше всего. Потом у двери в квартиру.

Тонкий металлический звук, едва различимый. Звякнула отмычка. Бернс работал быстро и чисто. Меньше минуты.

Я смотрел на часы прошло всего сорок секунд от первого звука до щелчка замка.

Дверь отворилась.

Он не зажег света. Я слышал по дыханию, что он остановился в прихожей, прислушиваясь.

Снял ботинки, послышался мягкий сдвоенный стук о пол. Прошел вперед, в носках, по половицам, мимо кухни.

Едва различимые шаги, разве что половица под ним один раз скрипнула, и он постоял лишних три секунды, проверяя, не разбудил ли владельца квартиры. Потом пошел дальше.

Я увидел в щель между дверью и косяком его тень в коридоре.

Он шел на свет торшера, на полоску под дверью спальни. У двери остановился. Прислушался еще раз.

Потом он медленно, очень медленно, повернул ручку и приоткрыл дверь.

Дверь открылась внутрь, прикрыв меня. Я прижался к стене, приготовив револьвер.

Бернс шагнул в комнату, и я увидел его уже целиком. Плотный, в темной куртке-парке, в кепке, в носках. В правой руке небольшой кожаный чехол на молнии, такие носят с собой ветеринары или врачи скорой помощи. На вид меньше футляра для очков, дюймов шесть в длину.

Он постоял в дверном проеме, оценивая обстановку. Подушки под одеялом, форма лежащего на боку человека, голова на подушке-подложке, торшер у изголовья. Все, что положено видеть.

Он сделал два шага к кровати.

— Стоять, — сказал я. — Руки вверх.

Голос спокойный и негромкий. Без крика. В тишине ночной квартиры он произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Бернс замер. Я смотрел на его спину и на его руки. Он не дернулся, не прыгнул и не повернулся.

Все-таки хорошо работать с профи. Одно удовольствие. Он сделал то, что и должен был сделать, услышав голос сзади в темной комнате.

Остановился и медленно, очень медленно, поднял ладони вверх, до уровня плеч. Не выше. Не дергачах и не суетясь, без лишних движений. В правой кисти он удерживал кожаный чехол, не выпуская.

Левой рукой, не отводя ствола, я нащупал выключатель люстры, до которого можно было дотянуться от двери, и нажал его.

В комнате вспыхнул еще более яркий свет ровный и желтый.

— Повернитесь медленно — приказал я и он повиновался.

Мы посмотрели друг на друга. Вблизи Бернс был именно таким, каким я его себе представил, лет под пятьдесят, плотный, среднего роста, чисто выбритый.

Лицо невыразительное, без морщин, шрамов и особых примет. Через пять минут после встречи такое лицо забывается навсегда. Это тоже инструмент, такая внешность, и не каждый ее выбирает; у Бернса она была.

— Кожаный чехол, — сказал я. — На пол. Медленно.

Он опустил правую руку вдоль бедра, разжал пальцы и положил чехол на ковер. Не уронил, а положил. Опять без лишних движений.