Я смотрю на него, но Керн уже полностью сосредоточен на экране. Лицо серьёзное, взгляд цепкий, в нём только расчет и фокус. Кажется, что для него ничего не изменилось, и я заставляю себя сделать вид, что тоже возвращаюсь к управлению дроном. Сердце бешено колотится в груди, а по коже проходит жар.

Что это? Почему так странно? Почему внутри и беспокойство, и радость одновременно?

Я вглядываюсь в экран. Дрон движется плавно, облетая холмы и деревья, его камера скользит по снежному пейзажу, пока, наконец, в кадре не возникает очертание чего-то огромного.

Я замираю.

— Керн… — шепчу я, не понимая, как реагировать.

Он тоже видит это. И я замечаю, как его пальцы сильнее сжимают планшет.

Это город. Заброшенный, пустой и разрушенный.

Небоскрёбы, когда-то гордые и величественные, теперь стоят, как скелеты, их обугленные стены покрыты глубокими трещинами, в которых застряли клочья листвы и многолетняя пыль. Окна зияют чёрными провалами, словно безглазые черепа, потерявшие свою душу. Кое-где металлические конструкции покорёжены, а крыши провалились внутрь, создавая ощущение, что сами здания склонились в немом отчаянии.

Но мне не страшно.

Я думала, что когда-нибудь страх настигнет меня — перед тишиной, перед огромными пустыми улицами, перед эхом собственных шагов. Но нет. Оказывается, я не боюсь даже свирепых медведей. И людей. И заброшенных городов. А тем более выдуманных монстров и призраков, которыми меня в детстве пугал брат.

Я боюсь лишь «Халазию».

Она сводит с ума нормальных людей. Она, словно вирус, поселяется в наших головах и диктует новые законы и порядки, подчиняя себе волю, стирая личность, превращая живых людей в послушные тени самих себя.

Но… нет.

Ей не выжить.

А нам придётся выжить, чтобы уничтожить её.

— Так или иначе, нам туда, — тихо произносит Керн.

Его голос напряжён, но твёрд. Он смотрит на город с холодной решимостью, в этом взгляде отражаются сотни мыслей, тяжёлых, мрачных, но ясных.

Я чувствую, как внутри всё сжимается — не от страха перед этим местом, а от страха за них.

— Хорошо, но завтра, — соглашаюсь я, отрывая взгляд от пейзажа. — Вам нужно ещё ночь поспать, чтобы завтра самостоятельно идти.

Керн только смотрит на дремлющего брата и даже тут ничего не говорит, просто молча соглашаясь со мной.

Остаток дня проходит в приготовлениях.

Арон, проснувшись, тщательно проверяет всё снаряжение, не переставая шутить, словно пытаясь разрядить напряжение, которое незримо витает в воздухе. Его голос звучит бодро, но я замечаю, как он периодически касается рёбер пальцами, морщась от боли.

Мы утепляем одежду, распределяем припасы, закрепляем всё так, чтобы в случае чего можно было быстро достать самое необходимое.

Керн помогает мне заменить перевязку перед самым сном. Его пальцы уверенно, но осторожно касаются моей кожи, и я чувствую, как внутри всё переворачивается. Он ничего особенного не делает, но радость от того, что он жив, от того, что в порядке, и что совсем скоро Арону станет легче, накрывает меня с головой.

Я никогда не ощущала этого раньше.

Странное чувство защищённости.

Когда солнце садится, мы сидим у костра. Огонь мягко освещает наши лица, и я замечаю, как тени, отбрасываемые пламенем, делают Керна старше, мудрее даже. Но он не жалуется, не позволяет себе расслабиться. Просто продолжает работать в планшете, обдумывая наш завтрашний маршрут.

Тишина между нами уже не давит, она почти уютная.

На следующее утро мы выходим из убежища.

Холодный воздух бодрит, он резкий и свежий, пропитанный влагой. Лёгкий туман стелется по земле, скрывая дальние холмы.

Я чувствую тяжесть рюкзака за плечами, каждый ремень плотно впивается в тело.

Керн идёт впереди, уверенно указывая направление.

За ним — Арон. Он бросает на меня короткие ободряющие взгляды, будто проверяет, всё ли со мной в порядке. И не умолкает ни на минуту, рассказывая брату о том, как мы провели эти несколько дней внизу — добавляя в рассказ немного сарказма, немного хвастовства, но совсем не скрывая благодарности.

А я иду за ними, впервые переживая не о себе.

Теперь мои мысли только о них. О том, как они доберутся. О том, когда будет наш следующий привал. И о том, что ждёт нас впереди.

Чем ближе мы подходим к городу, тем заметнее меняется воздух.

Сначала я замечаю, что ветер становится менее резким, а потом — как исчезают сугробы, уступая место влажной, темной земле. Под ногами больше не скрипит снег — вместо этого прелая трава и гнилые листья мягко пружинят под подошвами, наполняя воздух сыростью.

Арон, шагавший рядом, бросает на меня взгляд с привычной улыбкой. Сегодня он выглядит бодрее — в его движениях больше силы, больше лёгкости, словно он рад идти дальше, словно дорога придаёт ему сил.

— Скоро, Лия, немного потеплеет, — говорит он, встряхивая рукой, сбрасывая снег с рукава. — Ещё немного — и куртки можно будет снять. А ещё совсем скоро мы выйдем на равнины, и станет совсем хорошо. На юго-востоке, говорят, всегда тепло. И снега нет.

Я киваю, хотя по-прежнему кутаюсь в куртку, глубже утопая в меховом воротнике.

Вопреки словам Арона, мне холодно.

Этот мимолётный тёплый ветер, казалось, просто дразнит, лишь изредка касаясь кожи, напоминая, что где-то там, далеко, весна уже вступает в свои права.

Керн идёт впереди, его тёмный силуэт выделяется на фоне сереющего горизонта, где расплываются очертания разрушенного города.

Солнце опускается за обломки высоток, разливая кроваво-красный свет по небу. Кажется, будто сама земля пылает. Невероятно красиво.

Когда мы подходим ближе, становится видно, что многие здания пострадали не только от разрушений, но и от времени.

Некоторые дома расколоты надвое, будто великан прошёлся по ним, оставляя после себя груды бетона и искорёженные металлические каркасы. Другие же, наоборот, словно поддались самой природе — их стены затянуты сетью плюща, а крыши покрыты толстым слоем мха. В щелях между плитами прорастают тонкие, но упрямые деревца, забирая себе то, что когда-то принадлежало человеку.

В некоторых местах снег ещё скрывает обломки, но его слой тонок и грязен, как будто зима здесь не так бушует, как в горах, откуда мы спустились.

— Зайдём сюда, — говорит Керн, указывая на один из уцелевших небоскрёбов.

Его верхние этажи почти не повреждены, лишь местами треснуло стекло, а металлические рамы покрылись ржавчиной.

— Сверху обзор лучше. И безопаснее.

Мы соглашаемся без споров.

Внутри пахнет сыростью и пылью. Воздух застоялся, пропитав стены чем-то тёмным и гнилым, но не до той степени, чтобы здесь было невозможно находиться.

Лестница держится, хоть скрипит и хрустит под нашими шагами. Стены местами потрескались, кое-где облупилась краска, а двери в офисные помещения либо сломаны, либо висят на одной петле.

Поднимаясь выше, я слышу, как эхо наших шагов многократно отзывается в пустоте, словно за нами кто-то наблюдает.

На пятом этаже Керн останавливается и оглядывается.

— Здесь достаточно высоко, чтобы нас не заметили и не достали, — решает он.

Мы входим в одну из уцелевших комнат. Солнце пробивается сквозь грязные, потрескавшиеся окна, отбрасывая длинные, рваные тени на стены. Здесь нет мебели, только сломанные перегородки и выбитые двери.

Но зато есть хорошая точка обзора.

Пока Керн осматривает этаж, мы с Ароном принимаемся обустраивать место для ночлега.

В одной из комнат находим старую мебель — столы, перевёрнутые стулья, но большинство из них обветшало настолько, что толку от них мало. В итоге выбираем помещение с единственным окном, но без мебели.

Сначала проветриваем — открываем треснувшую раму настежь, впуская внутрь свежий, хоть и сырой воздух. В комнате пахнет пылью, затхлостью и чем-то ещё, едва уловимым, но неприятным.

Расчищаем пространство у стены, где кажется, меньше всего сквозняков. Арон находит в углу старые тряпки, бросает их на пол и принимается вытирать пыль широкими, размашистыми движениями.