Сижу, слушаю, как они собираются. Вижу, что иногда они переглядываются, будто обсуждают что-то без слов. Но я и не пытаюсь прочитать что-то по их лицам. Во-первых, мне не очень хорошо видно сквозь решётки, а, во-вторых, они могут решать какие-то вопросы, которые не под силу решить мне. Вот они и не делятся.

В руке сжимаю контейнер с едой и электронную книгу. Это всё, что мне нужно на весь день. Вечером мама принесёт ужин. И тогда я снова смогу выбраться, чтобы послушать, как у неё прошёл день.

Опускаю голову на экран, где изображены насекомые с Земли — яркие, причудливые. Одни крохотные, и кажется, едва видны невооружённым глазом, другие огромные, с хищным блеском в фасеточных глазах. Удивительно, как такая красота сочетается с опасностью.

Я остаюсь одна и погружаюсь в чтение. Иногда таскаю что-то из контейнера или пью немного воды.

Это не жизнь. Это выживание.

Но я привыкла.

Относительно спокойный день. Несколько нарушителей накажут завтра. За законными детьми здесь следят пристально, их учат всем правилам и законам, подгоняют под идеал Халазии. Я слушаю отчёты об их достижениях каждый год и не могу удержаться от мыслей: каково это — быть на их месте?

Не раз я представляла, как сижу в настоящем классе. Просторные кабинеты, ровные ряды столов, голоса преподавателей, рассказывающих что-то интересное. Даже если это скучные лекции, от которых устают и сбегают самые непослушные, я всё равно хотела бы это увидеть хотя бы раз.

Мама учила меня сама. Всё, что знала, передала мне. А брат, с его умением пилотировать любые летательные джеты и капсулы, обучил меня всему, что умел сам. Конечно, на симуляторе, в форме игры. Но даже так это было весело. До сих пор помню, как мы смеялись, когда я врезалась в виртуальную стену.

К обеду я доедаю почти всё, что оставил мне брат, и снова погружаюсь в книгу. Библиотека Халазии — моя маленькая отдушина. Там есть всё: старинные бумажные книги, пахнущие историей, и новейшие издания, написанные в модернизированное время. Иногда я специально чередую их, чтобы не скучать и не чувствовать себя привязанной к одному стилю.

Я читаю и представляю, как могла бы выглядеть Земля. Леса, города, океаны. Халазия, со своим металлическим блеском и холодной упорядоченностью, не оставляет шансов мечтам.

А ещё я читаю, чтобы заглушить голос системы. Если бы она узнала обо мне, она бы избавилась от меня в ту же секунду.

Эти книги — мой способ удержаться на плаву. Способ увидеть мир, которого я, возможно, никогда не увижу.

Мама рассказывала много интересного о том, как люди всё-таки перебрались на орбиту и почему это стало неизбежным. Она говорила, что когда случилась ядерная катастрофа, на планете начался ад. Земля больше не могла нас терпеть. Огромные города превратились в руины, воздух стал отравой, а вода — ядом. Всё вокруг умирало.

На долгие сто лет планета стала непригодной для жизни. И тогда людям пришлось придумать правила, чтобы просто выжить. Мама всегда говорила: "Мы сами стали творцами своих судеб."

Орбитальные станции — спасение, за которое пришлось дорого заплатить. Взять всех восемь миллиардов человек было невозможно. Решения принимались быстро и жестоко: остаться могли только самые гениальные, те, кто был незаменим в своей сфере. Учёные, инженеры, врачи, лидеры. Остальных оставили там, на погибающей Земле.

Я часто представляю себе тот момент: толпы людей, пытающихся попасть на спасительные шаттлы, паника, крики. А потом тишина. Громкая, гнетущая тишина на орбите. Миллионы умерших позади, и те, кто смог улететь, смотрят вниз, на свою умирающую планету.

Они уже никогда не вернутся.

Когда люди поняли, что высокая рождаемость на станции станет новой катастрофой, пришлось задуматься, как этого избежать. Тогда и появился закон, по которому каждая женщина могла родить только одного ребёнка.

Мама рассказывала обо всём этом с таким спокойствием, что порой я ловила себя на мысли: она пытается защитить меня от ужаса, что тогда царил, от кошмара, о котором ей рассказывала её мама. Иногда в её голосе слышались отголоски вины, которой, возможно, не должно быть. Ведь тогда выбора не было.

Так началась жизнь, где всё решали протоколы, а не желания и чувства человечества.

Моя мама сохранила мне жизнь. До самых родов она продолжала работать, и до сих пор я не понимаю, как ей удалось скрыть свой большой живот. После моего рождения брат взял на себя часть забот, как только мог. Он часто спешил в нашу каюту после школы, чтобы посидеть со мной, пока мама, списав всё на плохое самочувствие, временно перешла на сокращённый рабочий день.

Конечно, обследования она не избежала — Халазия никого не отпускает без проверки. И я думаю, её организм тогда действительно был ослаблен после беременности и родов. Причину система, конечно, обнаружила, но никто и не подумал, что стоит заглянуть в нашу каюту, чтобы убедиться, что в ней только один ребёнок. Ведь мама уже рожала брата, и второй ребёнок был просто невозможен. Для системы такое попросту не укладывается в правила.

Когда я подросла, мне всё объяснили.

— Хочешь жить? Прячься и не отсвечивай, — говорила мама, — а однажды правила обязательно исправят, и ты сможешь быть свободной.

Но шли годы. Правила становились всё жёстче, и свобода казалась чем-то настолько далеким, что о ней даже мечтать было страшно. Мы жили как могли. Брат стал пилотом, мама перевелась в другой сектор, а я оставалась в вентиляции, по ночам тихонько выбираясь наружу.

В эти моменты я слушала их разговоры. Мама рассказывала брату о своей работе, он делился историями из полётов на другие станции. Иногда я просто сидела в темноте, смотрела на голубую планету через проекторы и мечтала оказаться там.

Кажется, именно там есть та самая мнимая свобода. Там воздух, которым можно дышать полной грудью, не боясь системы. Там, возможно, есть города, моря, леса — всё то, что я видела только на изображениях.

И всё-таки я продолжаю мечтать. Потому что иначе совсем никак. Я почему-то верю, что там что-то осталось.

На уничтоженной радиацией планете, где по данным орбитальных станций нет живых.

Мама приходит вовремя, как всегда. Я уже научилась чувствовать её шаги, угадывать, когда откроется дверь. Но сейчас что-то не так. Я смотрю через решётки и вижу, как она захлопывает дверь чуть сильнее обычного, бросает рюкзак на кровать и садится, тяжело опускаясь, будто весь мир обрушился ей на плечи. Её спина дрожит, и я понимаю — она плачет.

Мама медленно стягивает верх комбинезона, оставаясь в штанах и простой майке. Она будто специально тянет время, пытается собрать себя, но плечи её всё равно вздрагивают. Наконец, она подходит к вентиляции, открывает створку, и я сразу вижу её заплаканные глаза.

— Он… он пропал с радаров, — её голос звучит тихо, будто боясь произнести это вслух. — Лиам пропал с радаров, дорогая. Это впервые так. Впервые капсула исчезла, едва войдя в атмосферу. Уже несколько часов нет никаких вестей.

Я чувствую, как внутри всё обрывается. Сначала паника, потом холодный страх. Мама пытается держаться, но её руки дрожат, когда я хватаю её за пальцы.

— Он же выберется? — шепчу я, пытаясь уцепиться за хоть какую-то надежду. — Он вернётся? Что на Земле ему может угрожать? Там ведь никого нет!

Мама резко выдыхает и опускает взгляд, пряча его от меня. Её губы поджимаются, а пальцы сжимаются в кулак.

— Да, ты права, — отвечает она с натянутой уверенностью, будто произнесённые слова помогут ей самой в это поверить. — Начальники сказали не эмоционировать, держаться. Просто подождать.

Она глотает комок в горле и торопливо добавляет:

— Давай оставим на ночь планшет включённым? Вдруг что-то появится…

Я киваю, а она, заметив мои дрожащие руки, мягко улыбается, пытаясь хоть немного меня успокоить.

— Ты как, малышка? — спрашивает она, уже привычным тоном, но в её голосе всё равно проскальзывает нервозность. — Голодная? Давай покормлю тебя.