— Все будет, — сказал он, поднялся, поправил свои штаны и вышел из каморки, закрыв за собой дверь.

Алаяна только и смогла кое-как отправить свою одежду, натянуть на себя лоскутное одеяло. В груди разрасталась боль и обида. Неужели он не мог быть с ней осторожнее, нежнее, ведь говорил же, что она нравится ему. И когда теперь он скажет родителям, что берет ее в жены? Ведь он должен стать ее мужем, раз сделал ее своей женщиной, а иначе боги накажут его.

К вечеру ее стало лихорадить. Алаяна даже не поднялась, когда в дом вернулась Пелагея и стала кричать, звать ее. Женщина распахнула дверь каморки, посмотрела на Алаяну, свернувшуюся калачиком лицом к стене.

— Болеешь? — спросила она минуту спустя. — Завтра чтобы была здорова. Нечего даром хлеб есть.

Когда женщина вышла, Алаяна расплакалась. Она плакала горько, не боясь, что ее кто-то услышит. Она не слушала, как Пелагея ругалась на мужа, когда тот пришел домой пьяным и упал в сенях, не слушала, как они ужинали, встречая самую длинную ночь. В голове стоял какой-то глухой шум, ее тошнило и слезы катились из глаз.

На следующий день Алаяна вышла в кухню, чтобы накрыть стол для утренней трапезы. Оказалось, что стол так и стоял не убранный после вчерашнего застолья. Стараясь не шуметь, девушка растопила печь, убрала грязную посуду в сторону, замочила ее в теплой воде. Она с нетерпением ждала, когда из своей комнаты выйдет Иван, что скажет ей, как поведет себя. Подойдет ли, обнимет? Скажет ли родителям, что вчера сделал ее своей женщиной и хочет жениться на ней?

Она тихо сидела на скамье у стола, когда сначала из своей комнаты вышла заспанная Пелагея, а потом появился Иван.

— Почему вчера не убрала со стола, а устроила шум сегодня? — напустилась на Алаяну женщина. — Накрой стол и убирайся в свою каморку, не мозоль мне глаза с утра.

Алаяна смотрела на Ивана, ожидая, что он заступится за нее, но мужчина отводил взгляд. Он подошел к умывальнику в углу кухни, долго и шумно умывался, потом прошел мимо девушки, словно мимо пустого места.

— Я кому говорю — пошла прочь, — прикрикнула на нее Пелагея. — Начни вязать новую шаль. Заказ новый поступил. И постарайся связать самую красивую, чтобы мне за тебя не было стыдно.

Вновь потекло время густой смолой. Алаяна никуда дальше двора не выходила. Матвей все чаще стал уходить куда-то по утрам и возвращался поздно и пьяным, иногда просто падал в сенях, не в силах пройти дальше в дом. Иван тоже уходил из дома, он больше не заходил к девушке и делал вид, что не замечает ее, что не говорил ей тех слов, домой возвращался поздно, когда Алаяна уже сидела в своей каморке, ожидая его. Пелагея уже не стеснялась бить Алаяну за любую провинность, словно получала от этого удовольствие.

Зима закончилась быстро, через месяц, словно ее и не было. Снег больше не шел и дождей не было. Селяне ходили и качали головами: «Боги прогневались на нас, не иначе. Снега нет, урожая не будет, земля высохнет».

Иван больше не подходил к Алаяне, даже не смотрел в ее сторону. Девушка стала настоящей тенью, стараясь не попадать никому на глаза. Она старалась подняться как можно раньше, приготовить утреннюю трапезу и спешила из дома в сараюшку, где ее ожидали четыре козы, куры. Она весь день проводила с ними, убирала клетки, кормила, разговаривала с ними. Домой возвращалась только после обеда, когда все уходили из дома. Она быстро убирала дом, готовила ужин и пряталась в своей каморке.

Скоро Алаяна поняла, что в ней зарождается новая жизнь. Когда в первый раз она поняла это, хотела тут же подбежать к Ивану, сказать, что у них скоро будет ребеночек, но потом испугалась. Пелагея ее точно прибьет, и так каждый раз ищет любой повод, чтобы ударить. Что теперь ей делать? Алаяна не знала. Уходить от них? А куда? Ни родных, ни близких у нее не осталось. Уйти сейчас в холод и неизвестность — это равносильно умереть.

Через два месяца от зимы не осталось и воспоминания. Снега не было и дожди не шли. Земля спеклась сухой коркой, которая от холодных ветров стала трескаться. В один из дней Алаяна увидела, как Пелагея наряжается, достает из сундуков чистую одежду для Матвея, заставляет Ивана надеть нарядную рубаху.

— Не позорь меня, — ругалась она на сына, — в дом к старосте идем свататься к его дочери, а не на гулянку. Надевай синюю шелковую рубашку и вот этим поясом подпоясайся. Не спорь с матерью, — прикрикнула она на сына.

Алаяна ушла в свою коморку, где скрылась от разъяренной Пелагеи, слушала ее крики, забилась в угол на своей постели, обхватив колени руками. По щекам снова текли горькие слезы. «Они идут свататься к Ладе, — билась в голове мысль. — А как же я? Как же наш ребеночек?»

Когда за ними закрылась входная дверь, Алаяна еще долго сидела на своей постели, размышляя, что ей делать. Хотелось побежать следом и закричать им всем, что она носит под сердцем ребенка Ивана и тогда он скажет своей матери, что вот она — Алаяна, его жена, мать его будущего ребенка. Но потом сама же рассмеялась горько от своих мыслей. Если бы хотел назвать ее женой, давно бы уже сказал об этом матери и не пошел бы сейчас свататься к другой, и смотрел бы на нее не как на пустое место, а как на дорогого человека, не избегал бы ее. И что ей делать? Оставаться в этом доме, где она никому не нужна, где видит только оскорбления и побои больше не было сил. Надо уходить. И уйдет она сегодня. Надо успеть до того, как Пелагея вернется домой. Сначала она дойдет до Анфисы. Старая лекарка обещала помочь ей, может она и подскажет, куда Алаяна сможет убраться из этого села. Ведь скоро все узнают, что она носит ребенка и будут гнать ее ото всюду, все отвернутся от нее. Никто и никогда не возьмет ее замуж, будут презирать, как гулящую. А так она уедет далеко, скажет другим людям, что была замужем, а муж умер. Может и получится начать новую жизнь.

Алаяна поднялась с постели, в груди окрепла решимость уйти из дома. Она осмотрелась, решая, что может забрать с собой. Но кроме перешитых из старых юбок Пелагеи двух платьев у нее больше ничего не было. Она аккуратно сложила их в материнскую шаль, завязала из нее узел, собралась уже уходить, как распахнулась дверь и на пороге каморки показался Григорий. Его взгляд не обещал ничего хорошего.

— Ну привет, красивая, — ухмыльнулся он, оглядывая девушку с ног до головы.

От его взгляда по телу девушки побежали мурашки, она отошла к дальней стене, вжалась в нее, прижимая к груди свой узел.

— Зачем пришел? — спросила она, стараясь не показывать своего страха.

— Пришел, чтобы повалять тебя, попробовать тела твоего молодого. У меня еще не было такой красивой как ты. Будь со мной ласковой, и я подарю тебе гребешок. Ну же, иди сюда.

Он сделал шаг в каморку, от чего сразу же стало тесно. Он занял весь узкий проход между топчаном и стеной, проскользнуть мимо него невозможно, да и сил с ним справиться у Алаяны нет.

— Прошу, уходи, — в голосе Алаяны звучало отчаяние. Они в доме одни, никто не придет к ней на помощь, а весь вид Гришки говорил, что он доведет свое дело до конца. — Сейчас Пелагея с дядей Матвеем вернутся.

— Не вернутся, — рассмеялся парень. — Они у нас в доме сидят, к моей сестре пришли сватать ее за Ваньку. Дядька Матвей уже пьяный, а тетка Пелагея не упустит возможности еще раз пересчитать приданое, что за Ладкой дадут. Сама Ладка Ваньку от себя не скоро отпустит. Мы с тобой тут одни и я сегодня сделаю то, что давно хотел.

— Гриша, прошу, не надо, не трогай меня, грех это.

Алаяна забилась в самый угол своей каморки, прикрываясь узелком, как последней надеждой хоть на какую-то защиту.

— Не могу, — он развел руки, — голову потерял от твоей красоты. Как первый раз увидел, так и хочу тебя. И мне сегодня ничего не помешает. А я потом, если что, и жениться на тебе могу. Ты же выйдешь за меня? А я любить тебя буду, платье красивое куплю.

— Гриша, я ребеночка жду от Ивана. Не надо трогать меня, — Аланая решилась признаться в своей тайне, может хоть это его остановит.