Что они найдутся.

Что всё будет хорошо.

Что чудеса всё-таки случаются.

Следующие два дня слились в один бесконечный, серый, тягучий ком.

Мы жили по расписанию, которое сами себе составили: утро начиналось с обзвона авиакомпании, МЧС, всех возможных инстанций, которые могли знать хоть что-то о поисках. Днём — встречи у меня дома, где собирались родители, Инга, Кристина, Лера, иногда приходили другие родственники, знакомые, кто-то приносил еду, кто-то — новости, которых не было. Вечерами мы сидели на кухне, смотрели новости, читали ленты, ждали.

Ждали.

Это слово стало нашим девизом, нашим проклятием, нашей молитвой.

Я почти не спала. Сон приходил урывками — час здесь, два там, и всегда с тяжёлыми, липкими снами, в которых я бежала по бесконечному аэропорту, пыталась догнать улетающий самолёт, но ноги не слушались, а голос пропадал, и я только открывала рот в беззвучном крике.

Просыпалась я в холодном поту, с колотящимся сердцем, и первое, что делала — хватала телефон, проверяла новости.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Поиски продолжались. Обследовали акваторию. Нашли какое-то маслянистое пятно на воде. Потом оказалось, что это не имеет отношения к самолёту. Потом нашли обломок крыла — но он принадлежал другому лайнеру, потерпевшему крушение год назад. Потом были версии: техническая неисправность, ошибка пилотирования, теракт. Потом версии опровергали. Потом говорили, что поиски расширяются. Потом — что погода ухудшается, и операция может быть приостановлена.

Каждый день приносил новую порцию надежды, которая разбивалась о холодную реальность.

На третий день, второго января, я проснулась от того, что телефон зазвонил.

Было восемь утра. В комнате ещё царил полумрак — зимнее солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. Кристина спала рядом, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным и спокойным. Я не стала её будить.

Потянулась к тумбочке, взяла телефон, бросила взгляд на экран.

Неизвестный номер.

Я поморщилась. За последние дни мне звонили десятки неизвестных номеров — журналисты, волонтёры, просто неравнодушные люди, которые хотели «выразить поддержку». Я понимала, что они хотят как лучше, но каждый такой звонок был как нож в сердце. Каждый раз, когда я видела незнакомые цифры, моё сердце на секунду замирало в надежде — а вдруг это они? А вдруг нашлись? А вдруг звонят от них?

А потом следовало: «Здравствуйте, это корреспондент „Новой газеты“, могу ли я задать вам несколько вопросов?» Или: «Здравствуйте, я представляю волонтёрский центр, мы организуем сбор средств для семей пропавших пассажиров». Или: «Здравствуйте, я хочу сказать, что я с вами, я молюсь за ваших близких».

Я научилась отвечать вежливо, но коротко. Нет, я не даю интервью. Нет, спасибо, в сборе средств мы пока не нуждаемся. Да, спасибо за поддержку, это очень важно.

Но сейчас, в восемь утра, когда я ещё не успела выпить кофе, когда сонная тяжесть ещё не отпустила тело, у меня не было сил на вежливость.

Я сбросила звонок.

Телефон затих на секунду, потом снова зазвонил.

Тот же номер.

Я снова сбросила. Внутри закипало раздражение. Кто звонит в восемь утра? Кто не понимает, что люди могут спать? Кто не слышит слова «нет»?

Телефон затих. Я положила его на тумбочку, закрыла глаза, попыталась снова провалиться в сон, но не смогла. Мысли уже разбежались, как испуганные птицы, — о поисках, о новостях, о том, что сегодня нужно снова ехать в авиакомпанию, снова стоять в очередях, снова слушать ничего не значащие слова.

Телефон завибрировал снова.

Смс.

Я взяла его, открыла сообщение.

«Ольга, это Андрей. Тот самый, из аварии. Пожалуйста, ответьте на звонок. Мне нужно убедиться, что вы в порядке».

Я уставилась на экран, и кровь прилила к лицу.

Андрей.

Тот самый.

Виновник.

Человек, который разрушил наш отпуск. Который отправил Кристину в больницу. Который сделал так, что мы не успели на тот самолёт. Который, возможно, спас нам жизнь — но я не была готова думать об этом. Не сейчас. Не после всего.

Ярость поднялась во мне тёмной, горячей волной.

Как он смеет? Как он смеет писать мне? Как он смеет вообще вспоминать о моём существовании? Какое ему дело до того, в порядке я или нет? Что он хочет? Искупить вину? Успокоить совесть? Поставить галочку в списке добрых дел?

Телефон зазвонил снова.

Я нажала кнопку ответа, даже не успев подумать.

— Что вам нужно? — мой голос прозвучал резко, зло, но мне было всё равно.

На том конце повисла пауза. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Это бесило ещё больше.

— Ольга, — наконец сказал он. Голос был низким, тихим, каким-то... осторожным. — Извините, что беспокою в такое время. Я...

— Вы знаете, который час? — перебила я. — Вы понимаете, что люди могут спать? Что у людей могут быть другие дела, кроме как разговаривать с вами?

— Понимаю, — ответил он, и в его голосе не было ни капли раздражения. Только та же осторожная, настороженная вежливость. — Я бы не стал звонить, если бы это не было важно.

— Важно? — я усмехнулась, хотя усмешка вышла горькой. — Что может быть для вас важного в моей жизни? Вы меня даже не знаете. Мы виделись один раз, и при тех обстоятельствах, которые я, честно говоря, предпочла бы забыть.

— Я знаю, — сказал он. — И я понимаю, что вы, скорее всего, не хотите меня слышать. Но я видел новости. Про рейс.

Сердце пропустило удар.

— И что? — спросила я, и голос дрогнул, предательски дрогнул, выдав ту боль, которую я пыталась скрыть.

— Я узнал, что ваши подруги были на том рейсе, — сказал он. — Те, которые должны были лететь с вами.

Мир на секунду остановился.

— Откуда вы... — начала я, но он перебил.

— Ваша подруга, Кристина, упоминала в разговоре с полицией, что вы летите на Пхукет. А в новостях опубликовали список пассажиров. Я сопоставил.

— Вы сопоставили, — повторила я, и в голосе зазвенела злость. — Вы, значит, сидели и сопоставляли? И что? Проверяли, все ли пострадавшие в аварии пострадали и в пропавшем самолёте? Хотели убедиться, что не придётся платить больше?

На том конце повисла тишина. Я слышала, как он дышит — медленно, глубоко, будто пытался успокоиться.

— Ольга, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто вежливость, а что-то другое. Что-то, что я не могла определить. — Я понимаю, что вы злитесь. Вы имеете на это полное право. Но я звоню не для того, чтобы...

— А для чего? — перебила я. — Чтобы предложить деньги? Чтобы оплатить билеты на следующий рейс? Чтобы купить моё прощение?

— Нет, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Я звоню, потому что увидел новости и испугался.

Я замолчала.

Испугался.

Это слово прозвучало так неожиданно, так... искренне, что я не нашлась с ответом.

— Я испугался, — повторил он. — Когда узнал, что ваш рейс — тот самый. Я подумал: а что, если бы вы успели? Что, если бы не та авария? Что, если бы...

Он не договорил.

— Вы были бы на том самолёте, — закончила я за него, и голос прозвучал глухо.

— Да, — сказал он. — Вы были бы на том самолёте. И я... я не знаю, как бы я с этим жил.

Я молчала. Слова застряли в горле. Ярость, которая ещё минуту назад кипела во мне, начала оседать, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не хотела чувствовать. Чему-то, что было похоже на понимание.

— Зачем вы звоните? — спросила я тихо. — Чего вы хотите?

— Я хочу убедиться, что вы в порядке, — сказал он. — И... я хочу помочь.

— Помочь? — я усмехнулась, но на этот раз усмешка вышла не злой, а усталой. — Чем вы можете помочь? Вы найдёте самолёт? Вы вернёте моих подруг?

— Нет, — сказал он просто. — Не могу. Но я могу быть рядом. Могу сделать что-то. Если вам что-то нужно. Если нужна помощь с документами, с поиском информации, с... чем угодно.