Я закрыла чат и убрала телефон.

Я не знала, сколько продлится это «время». Неделю? Месяц? Год? Я не знала. Я знала только, что не могу сейчас. Не могу быть счастливой, когда рядом есть те, кто потерял надежду. Не могу жить, когда другие не могут.

Может быть, это было неправильно. Может быть, это было глупо. Но я не могла иначе.

Я смотрела в окно на заходящее солнце и думала о том, что, возможно, я никогда не смогу быть счастливой. Не по-настоящему. Не до конца. И что, может быть, это моё наказание. За то, что осталась. За то, что не успела. За то, что жива.

А они — нет.

Или, может быть, живы. Я не знала. И это незнание было самым страшным.

После того разговора с Татьяной Ивановной прошла неделя. Неделя, которая растянулась в бесконечность. Я не видела Андрея. Мы не переписывались — я попросила его дать мне время, и он дал. Я знала, что он ждёт. Знала, что он рядом. Знала, что стоит мне позвонить, и он приедет. Но я не звонила. Не могла.

Я сидела на кухне, смотрела в окно на летний город и чувствовала, как внутри меня всё замерло. Не было той острой боли первых дней. Не было отчаянной надежды, которая сменялась отчаянием. Не было даже той вины, которая заставила меня оттолкнуть Андрея. Была только пустота. Тяжёлая, вязкая, бесконечная пустота.

Кристина смотрела на меня с тревогой, но ничего не говорила. Она знала, что бесполезно. Я была не здесь. Я была где-то далеко — в прошлом, которое нельзя вернуть, или в будущем, которого, возможно, никогда не будет.

— Оль, — сказала она в пятницу вечером. — Может, выйдешь? Погода хорошая. Солнце.

— Не хочу, — я покачала головой.

— Может, позвон...

— Не хочу, — повторила я.

Она вздохнула и ушла в свою комнату. Я осталась одна.

Я сидела и думала. О Татьяне Ивановне, о её словах, о её боли. О Маше, о Жене, о Даше. О том, как мы сидели в этом кафе полгода назад, пили кофе, строили планы. О том, как смеялись, спорили, мечтали. О том, как жизнь была простой и понятной. О том, как всё изменилось за одну ночь.

И о нём. Об Андрее.

О том, как он вошёл в мою жизнь — неожиданно, грубо, как та авария. О том, как он остался — вопреки всему, вопреки мне. О том, как он ждал. Как терпел. Как был рядом, когда я не хотела его видеть. Как ушёл, когда я попросила.

Я думала о нём, и внутри меня что-то дрожало. Там, в глубине, под слоем льда, который я намеренно нарастила за эту неделю, что-то ещё жило. Что-то, что я пыталась убить, но не могла.

В дверь позвонили.

Я не пошевелилась. Кристина вышла из комнаты, посмотрела на меня, пошла открывать.

— Оль, — сказала она через минуту. — Это Андрей.

Я замерла. Сердце, которое, казалось, перестало биться, вдруг ожило. Забилось где-то в горле.

— Я не хочу... — начала я.

— Он не уйдёт, — перебила Кристина. — Я его знаю. Он будет стоять там, пока ты не откроешь.

Я вышла в прихожую. Открыла дверь.

Он стоял на пороге. В джинсах, в светлой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без пальто. Таким я его ещё не видела — простым, уставшим, очень человечным. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, но глаза смотрели на меня с той же теплотой, что и всегда.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — мой голос прозвучал глухо, чужим.

— Можно войти?

Я отступила, впуская его. Кристина, понятливая Кристина, взяла сумку и сказала:

— Я пойду к Инге. Позвони, если что.

Она вышла, и мы остались вдвоём.

Андрей прошёл на кухню, сел за стол. Я села напротив. Мы молчали. Тишина была тяжёлой, напряжённой, полной невысказанных слов.

— Ты не звонила, — сказал он наконец.

— Я просила время.

— Я дал. Неделю.

— Мне нужно больше.

— Сколько? — он посмотрел на меня. — Месяц? Год? Десять лет?

— Не знаю, — я отвела взгляд. — Я не знаю.

— Ольга, — он взял мою руку, и я не отдернула. — Я понимаю твою боль. Я понимаю, почему ты оттолкнула меня. Я понимаю, что ты чувствуешь вину. Но я не могу... я не могу просто ждать, не зная, ждёшь ли ты меня или уже отпустила.

— Я не отпустила, — я посмотрела на него. — Я просто... я не знаю, как быть.

— Как быть с чем?

— С ними, — я сжала его руку. — С её словами. С тем, что я чувствую. С тем, что я не имею права.

— Не имеешь права на что? — он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— На тебя, — я выдернула руку. — На счастье. На жизнь.

— Ольга, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Послушай меня. Я не прошу тебя выбирать между прошлым и будущим. Я не прошу тебя забыть их. Я не прошу тебя перестать ждать. Я прошу только об одном.

— О чём? — я смотрела в его глаза, и слёзы снова подступали к горлу.

— Позволь мне быть рядом, — сказал он. — Не вместо них. Не вместо твоей боли. Не вместо твоей памяти. А вместе с ними. Вместе с твоей болью. Вместе с твоей надеждой. Просто... рядом.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Он не просил меня выбирать. Не просил забыть. Не просил перестать ждать. Он просил только позволить ему быть рядом. Рядом с моей болью, с моей виной, с моей надеждой. Рядом со всем, что я есть.

— Я не знаю, как, — прошептала я. — Я не знаю, как быть с тобой, когда я... когда они...

— Никто не знает, как, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Мы будем учиться. Вместе.

— А если у меня не получится? — я смотрела на него. — Если я никогда не смогу быть с тобой по-настоящему?

— Тогда мы будем так, — он пожал плечами. — Как есть. Я не требую от тебя «по-настоящему». Я прошу только того, что ты можешь дать. Сейчас. Сегодня.

— А если я могу дать только боль? — спросила я. — Только страх? Только неуверенность?

— Это тоже часть тебя, — он погладил меня по щеке. — И я готов принять её. Всю. Потому что я люблю тебя. Всю.

Я замерла. Он сказал это. Наконец сказал. Не «вы», а «ты». Не «мне важно», а «я люблю». Просто, без пафоса, без подготовки. Как будто это было самое очевидное в мире.

— Андрей... — начала я.

— Не надо ничего говорить, — он перебил меня. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты понимала, почему я здесь. Почему я не ухожу. Почему я буду ждать, сколько понадобится.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то ломалось. Стена, которую я строила эту неделю, которую строила все эти месяцы, рухнула. И я осталась беззащитной, уязвимой, настоящей.

— Я тоже, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я тоже тебя...

Я не договорила. Слова застряли в горле, потому что я боялась. Боялась, что если скажу их, то сделаю это окончательным. Что если признаюсь в любви, то отпущу их. Что если позволю себе быть счастливой, то потеряю надежду.

— Не надо, — он покачал головой. — Я знаю. Ты не готова. Я подожду.

— А если я никогда не буду готова? — спросила я.

— Будешь, — он улыбнулся. — Я верю.

Я смотрела на него, и слёзы текли по щекам. Не от боли, не от страха. От чего-то другого. От облегчения. От того, что он здесь. Что он не ушёл. Что он ждёт. Что он любит.

— Я боюсь, — призналась я. — Я боюсь, что если скажу, то...

— То что?

— То перестану их ждать, — я вытерла слёзы. — Что если я позволю себе любить тебя, то перестану любить их.

— Это не так, — он взял меня за руку. — Любовь не делится. Она умножается. Чем больше ты любишь, тем больше места становится в твоём сердце. Не вместо, а вместе.

— Ты правда так думаешь?

— Я знаю, — он сжал мою руку. — Я люблю свою сестру. Она умерла много лет назад. Но я люблю её. И это не мешает мне любить тебя. Потому что это разная любовь. Она не заменяет одно другим. Она просто... есть.

Я смотрела на него, и впервые за всё это время я позволила себе поверить. Поверить, что он прав. Что можно любить их и любить его. Что можно ждать и жить. Что можно чувствовать боль и чувствовать счастье. Одновременно.