Я расписалась дрожащей рукой, даже не читая, что там написано. Потом поймала такси — другое, целое, без вмятин и разбитых стёкол — и назвала адрес седьмой городской больницы.

По дороге я смотрела в окно на огни города. Москва готовилась к празднику. Витрины магазинов сияли гирляндами, на каждом углу стояли ёлки, люди с пакетами подарков спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, праздничной, радостной, предвкушающей чудо.

А для меня чуда не случилось.

В больнице меня пропустили не сразу. Дежурная медсестра, женщина с усталым лицом и седыми волосами, долго сверялась с какими-то списками, потом сказала:

— Фролова Кристина? Вторая палата, третий этаж. Состояние стабильное, не волнуйтесь.

Я поднялась на лифте, прошла по длинному коридору, пахнущему лекарствами и почему-то мандаринами — видимо, кто-то из персонала уже украшал палаты к празднику. Нашла вторую, толкнула дверь.

Кристина лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, но живая. Живая. Это было главным.

— Оля, — она повернула голову, и на её лице появилась слабая улыбка. — Ты приехала.

— Конечно, приехала, — я подошла к кровати, села на стул, который стоял рядом, и взяла её за руку. — Как ты?

— Нормально, — она поморщилась. — Голова немного кружится. Врач сказал, что если завтра будет лучше, отпустят домой.

— Хорошо.

— Девчонки… — она посмотрела на меня с тревогой. — Они вылетели?

Я кивнула. В горле снова встал ком.

— Да. Вылетели.

— А мы? — Кристина сжала мою руку. — Мы успеем?

— Не знаю, — честно ответила я. — Не знаю, Крис.

Она вздохнула и закрыла глаза.

— Какая же дрянь этот тип, — сказала она тихо. — Чуть не угробил нас из-за своей встречи.

— Согласна.

— И вид у него был такой… самодовольный. В костюме дорогом, с телефоном, как у статуи.

— Я заметила.

— А ты заметила, что он на тебя смотрел? — Кристина приоткрыла один глаз.

— Что? — я не поняла.

— Когда скорую ждали. Он на тебя смотрел. Не на машины, не на полицию, не в телефон свой. На тебя.

— Тебе показалось, — отрезала я. — У тебя сотрясение, у тебя всё может казаться.

Кристина хмыкнула, но спорить не стала. Только сжала мою руку сильнее.

Мы сидели молча. За окном больницы светились окна других палат — в них тоже были люди, чьи праздники отменились, чьи планы разрушились, чьи жизни пошли не по намеченному пути. Мы были одни из многих, но это не делало нашу боль менее острой.

Я достала телефон. В чате подруг было уже больше пятидесяти сообщений — Маша, Женя, Даша писали по очереди, переживали, спрашивали, предлагали остаться, требовали ответов. Инга, та, что не смогла вылететь из-за работы, тоже подключилась, писала, что если что, она готова приехать к нам в любую минуту.

Я ответила всем коротко: «Крис в порядке. Я с ней. Вы летите. Мы найдём способ прилететь позже. Всё будет хорошо».

«Всё будет хорошо».

Я врала. И знала это. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву.

Потом я открыла приложение с новостями, чтобы отвлечься, и наткнулась на сообщение о нашем рейсе — Москва — Пхукет, вылет 23:55. Заголовок гласил: «Рейс вылетел по расписанию, на борту 189 пассажиров».

Я прочитала это дважды, потом закрыла приложение.

Мы не успели. Мы не успели на этот самолёт.

И в тот момент я ещё не знала, что это «не успели» спасёт нам жизнь.

Я просто сидела в больничной палате, держала за руку подругу, смотрела на капельницу и думала о том, как мы будем искать билеты на следующий рейс, как объясним начальству, что задерживаемся, как будем догонять подруг в этом тёплом раю, который так долго планировали.

Я думала о том, что праздник испорчен, но не отменён.

Я думала о том, что мы справимся.

Я думала о том, что самое страшное уже позади.

И я ошибалась.

Самое страшное было впереди.

Больничная палата пахла хлоркой, лекарствами и почему-то мандаринами.

Этот запах преследовал меня с самого вечера — он витал в коридорах, забивался в лифт, просачивался сквозь неплотно прикрытые двери палат. Кто-то из персонала, видимо, решил создать праздничное настроение и разложил по тумбочкам оранжевые шары, пахнущие детством и Новым годом. Запах был такой родной, такой домашний, что от него почему-то хотелось плакать больше, чем от всего остального.

Я сидела на жестком пластиковом стуле, который притащила из коридора, потому что тот, что стоял у кровати Кристины, был расшатан и норовил сложиться в любой момент. Спина затекла, шея ныла от того, что я постоянно смотрела то на подругу, то в окно, то на телефон, который лежал на подоконнике экраном вниз. Я специально положила его так, чтобы не видеть уведомлений. Чтобы не мучиться вопросом: долетели или нет? Чтобы не проверять каждые пять минут, не появились ли новые сообщения в чате.

Кристина спала.

Врач сказал, что сон — лучшее лекарство после сотрясения. Сказал, что если всё пойдёт хорошо, завтра, тридцать первого, её отпустят домой. Сказал, что праздник ей не противопоказан, главное — никакого алкоголя и громкой музыки. Сказал, что она молодая, сильная, быстро восстановится.

Я слушала его и кивала, но внутри всё сжималось от мысли, что мы пропустили этот рейс. Что подруги сейчас, наверное, уже где-то над Уралом или даже над Сибирью, пьют шампанское в пластиковых стаканчиках, смеются, фотографируют крыло самолёта в иллюминаторе, строят планы на первую встречу на пляже.

А мы здесь.

В палате с казёнными стенами цвета увядшей мяты, с занавесками, которые помнили ещё девяностые, с телевизором на кронштейне, который показывал только три канала и тот с помехами.

Я посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.

Через полтора часа наступит Новый год.

Новый год, который мы планировали встречать в лёгких платьях на тёплом пляже, с бокалами в руках и фейерверками над океаном. Новый год, который мы репетировали в уме сотню раз, примеряя наряды и обсуждая, кто что скажет в новогоднюю ночь, когда камера подруг пойдёт по кругу.

Теперь мы будем встречать его здесь. Я — на пластиковом стуле. Кристина — на больничной койке.

Ирония судьбы.

— Оль? — голос Кристины был хриплым, сонным. Она повернула голову на подушке, и свет ночника упал на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, но с уже более осмысленным взглядом, чем вечером. — Ты ещё здесь?

— А где мне быть? — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Домой могла поехать. Отдохнуть.

— И оставить тебя одну? В новогоднюю ночь? — я фыркнула. — Крис, ты меня вообще знаешь?

Она слабо улыбнулась в ответ.

— Знаю. Ты всегда была той, кто остаётся.

— Что значит «остаётся»?

— Ну, помнишь, в школе? Когда все разбегались по каникулам, а ты оставалась в классе убираться после последнего звонка. Когда никто не хотел дежурить на субботнике, ты шла. Когда у кого-то из нас были проблемы, ты первая предлагала помощь.

— Это называется ответственность, — сказала я. — И вообще, не надо меня идеализировать.

— Не идеализирую, — Кристина прикрыла глаза. — Просто говорю, какая ты есть. Хорошая.

— Спасибо, — я сжала её руку, которую держала в своей. — Ты тоже хорошая. Даже когда вечно недовольная и всех тормозишь.

— Я не торможу, — возмутилась она слабым голосом.

— Тормозишь. Помнишь, как в прошлом году мы хотели поехать на горнолыжку, а ты сказала, что не хочешь ломать ноги?

— И правильно сказала, между прочим. Лера потом на этих лыжах… как её… в сугробе что-то сломала.

— Палку, — напомнила я. — Она сломала палку. А не ногу.

— Всё равно, — Кристина открыла глаза и посмотрела на меня с хитринкой, которую я так любила в ней. — У меня чуйка.

— Чуйка, — я усмехнулась. — А сегодня твоя чуйка сработала?

Она помолчала.

— Сегодня… — голос её стал серьёзным. — Сегодня я почему-то не хотела лететь. С самого утра. Думала, что это просто настроение. Не выспалась, мол. А теперь…