Она замолчала.

— А теперь? — спросила я тихо.

— А теперь думаю, может, это был знак.

Мы обе замолчали. В палате было тихо — только равномерное гудение старого холодильника в коридоре и где-то далеко, сквозь стены, приглушённый звук телевизора.

— Не думай об этом, — сказала я. — Мы живы. Это главное.

— Живы, — эхом отозвалась Кристина. — А девчонки?

— Девчонки в порядке. Они летят. Через несколько часов будут на месте.

Я сказала это уверенно, потому что хотела верить. Потому что не могла позволить себе думать иначе. Потому что если бы я позволила себе думать о том, что с ними может что-то случиться, я бы просто не выдержала.

— Ты звонила им? — спросила Кристина.

— Не дозвонилась, — я поморщилась. — Наверное, уже сели, выключили телефоны.

— Или в самолёте ещё.

— Или в самолёте, — согласилась я. — Но всё с ними хорошо. Ты не переживай.

Кристина кивнула, но в её глазах я увидела то же самое беспокойство, которое сама пыталась заглушить внутри себя.

— Оль, — сказала она вдруг. — А тот тип… ну, который в нас врезался…

— А что с ним?

— Он потом что-то говорил? Ну, после того как меня увезли?

Я помолчала. Вспомнила его голос — низкий, спокойный. Его лицо, которое свет фонарей выхватывал из темноты. Его слова: «Я оплачу лечение вашей подруги».

— Говорил, — ответила я сухо. — Предлагал деньги.

— А ты?

— А я послала его. В смысле, культурно так, по-русски, без мата, но суть та же.

Кристина усмехнулась.

— Молодец. Правильно.

— Думаешь? — я засомневалась. — Может, зря? Может, надо было взять хотя бы на билеты?

— Оль, — Кристина повернулась ко мне всем телом, и по её лицу я поняла, что сейчас она скажет что-то важное. — Если бы мы взяли у него деньги, мы бы всю жизнь потом думали: а не купили ли нас? А не заплатил ли он за то, чтобы мы молчали? Так что нет. Не зря.

— Ты права, — вздохнула я. — Просто… обидно. Из-за него мы здесь. Из-за него мы не улетели.

— Может, оно и к лучшему, — тихо сказала Кристина.

— Что значит «к лучшему»? — я не поняла. — Ты в больнице, я на вокзале по сути, девчонки улетели без нас, отпуск насмарку — и это к лучшему?

— Я не знаю, — она отвела взгляд. — Просто чувствую.

— Опять твоя чуйка?

— Может быть.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент за окном раздался первый хлопок. Я повернулась к окну — за стеклом, в темноте декабрьского неба, распустился первый фейерверк. Красный, с зелёным хвостом, он рассыпался на сотни искр, которые медленно таяли в снежной мгле.

— Смотри, — сказала я. — Уже начали.

Кристина приподнялась на локтях, и я подскочила к ней, подложила под спину вторую подушку, помогла устроиться поудобнее.

— Спасибо, — она оперлась на подоконник и уставилась в окно. — Красиво.

Фейерверки взрывались один за другим. Город праздновал. Кто-то наверняка уже открыл шампанское, кто-то загадывал желания под бой курантов, кто-то обнимал любимых, кто-то смотрел на салют из окна своей квартиры, укутавшись в плед, с чашкой горячего чая.

Мы смотрели на салют из больничной палаты.

— Жалко, что мы не там, — сказала Кристина, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала настоящая грусть. — Жалко, что не с ними.

— Ещё успеем, — сказала я, хотя сама в это уже не верила. — Как только тебя выпишут, найдём билеты и прилетим. Догоним их. Ещё натанцуемся.

— Ты думаешь?

— Уверена.

Я врала. Я врала ей, врала себе, врала всему миру. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву. Особенно в новогоднюю ночь, когда весь мир верит в чудеса, а у тебя нет сил даже на то, чтобы загадать желание.

— Оль, — Кристина сжала мою руку. — Загадай желание.

— Какое?

— Ну, под салют. Говорят, если загадать желание, когда видишь фейерверк, оно обязательно сбудется.

— Детский сад, — усмехнулась я.

— А ты загадай, — настаивала она. — Просто так. На всякий случай.

Я посмотрела на неё. На её бледное лицо, на капельницу, которая всё ещё была подключена к её руке, на её глаза — уставшие, но живые. И загадала.

Я загадала, чтобы Кристина поправилась. Чтобы девчонки долетели благополучно. Чтобы отпуск, даже сокращённый, всё-таки состоялся. Чтобы этот кошмар закончился.

Я загадала, чтобы всё было хорошо.

Салют гремел за окном, раскрашивая палату в красный, зелёный, синий. Кристина смотрела на него, и на её губах играла слабая улыбка. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает напряжение этого дня.

Может, всё действительно будет хорошо. Может, мы справимся. Может, это просто неудачное начало, а дальше всё наладится.

— Оль, а ты помнишь, как мы познакомились? — спросила Кристина, не отрывая взгляда от окна.

— На первом курсе, — сказала я. — Ты сидела за мной на паре по философии и всё время чихала.

— Аллергия на пыль, — напомнила она.

— Я помню. Ты чихнула так громко, что профессор остановил лекцию и спросил, не нужно ли вызвать скорую.

— А ты дала мне платок, — Кристина улыбнулась. — Белый такой, с вышивкой.

— Мамин, — кивнула я. — Я потом его отстирывала неделю.

— Извини, — она виновато посмотрела на меня.

— Глупая, я же пошутила, — я толкнула её плечом. — Я не жалею. Тот платок того стоил.

— Стоил чего?

— Нашей дружбы.

Она посмотрела на меня с благодарностью, и в её глазах блеснули слёзы.

— Не смей, — сказала я. — Врач сказал, никаких эмоций.

— Это слёзы радости, — сказала она, вытирая глаза свободной рукой. — Я просто… я так рада, что ты здесь.

— А где же мне ещё быть?

— Дома, — тихо сказала она. — С семьёй. Или… ну, не знаю. Не здесь.

— Крис, — я взяла её за руку. — Слушай меня. Ты — моя семья. Все вы — моя семья. Маша, Женя, Даша, Инга, Лера, все. И если с кем-то из вас что-то случается, я буду рядом. Всегда. Запомни это.

Она кивнула, не в силах говорить.

Мы сидели молча, глядя на салют. Фейерверки становились всё ярче, всё чаще. Город встречал Новый год.

В палату заглянула медсестра — молодая девушка в голубой форме, с усталым, но добрым лицом.

— Девушки, с праздником! — сказала она. — Как вы тут?

— Нормально, — ответила я. — Смотрим салют.

— Красиво, да? — она подошла к окну, посмотрела на фейерверки. — Я каждый год смотрю на него из этого окна. Третий год уже.

— А почему вы работаете в праздник? — спросила Кристина.

— А кто-то же должен, — медсестра пожала плечами. — Больные не выбирают, когда болеть. Вот и приходится.

Она подошла к Кристине, проверила капельницу, поправила подушку.

— Как себя чувствуете?

— Лучше, — сказала Кристина. — Голова почти не кружится.

— Это хорошо. Завтра утром врач придёт, посмотрит. Думаю, домой отпустит.

— Спасибо, — я искренне поблагодарила её.

— Не за что, — она улыбнулась. — Девушки, я вам чай принесу? С мандаринами? Праздник всё-таки.

— Было бы здорово, — ответила я.

Медсестра вышла, и через несколько минут вернулась с двумя кружками горячего чая и тарелкой мандаринов.

— Угощайтесь, — сказала она. — С Новым годом!

— С Новым годом! — ответили мы хором.

Она ушла, и мы остались одни — с чаем, мандаринами и салютом за окном.

— Знаешь, — сказала Кристина, отпивая чай маленькими глотками. — А ведь неплохо получилось.

— Что неплохо?

— Ну, этот Новый год. Мы вместе. Чай, мандарины. Салют.

— Вместо пляжа и коктейлей, — уточнила я.

— Ну да, — она улыбнулась. — Но знаешь… может, это и к лучшему. Может, в следующем году всё будет ещё лучше.

— Оптимистка, — усмехнулась я.

— А что мне остаётся? — она посмотрела на меня. — Если я буду ныть, мне станет легче? Нет. Так что лучше верить, что всё будет хорошо.

— Я тоже верю, — сказала я. — Обязательно будет.

Мы допили чай, съели по мандарину. Кристина начала клевать носом — сказывалась усталость и лекарства.

— Ложись спать, — сказала я. — Врач сказал, сон — лучшее лекарство.