Я смотрела на табло вылета, и внутри всё сжималось от какого-то нехорошего предчувствия.

Огромные буквы бежали по электронному экрану, сменяя рейсы, направления, времена. Статус: «РЕГИСТРАЦИЯ ЗАКРЫТА». Я знала это ещё до того, как подняла голову. Знала, когда мы только выезжали из города. Знала, когда таксист, нервно матерясь, вдавил педаль тормоза в пол. Знала, когда увидела, как белая иномарка летит прямо на нас по встречной полосе, её фары — два хищных глаза во тьме декабрьского вечера.

Я знала, что мы не успеем. Но до этого момента, стоя под этими холодными цифрами, я ещё надеялась на чудо. На то, что рейс задержат, что пробка рассосётся, что ГИБДД оформит всё быстрее, что время, которое так жестоко утекало сквозь пальцы, вдруг сжалится и остановится.

Чудес не случилось.

В руке всё ещё вибрировал телефон — Маша звонила уже в третий раз, но я не могла ответить. Не потому, что не хотела. Просто пальцы дрожали так сильно, что я боялась уронить трубку в сугроб, мимо которого мы только что проехали на такси. Боялась, что если сейчас отвечу, если услышу её голос — весёлый, возбуждённый, полный предвкушения, — то разревусь. А разреветься здесь, на улице, где ветер ледяными пальцами забирался под шарф, где редкие прохожие торопились к своим праздникам, где этот… этот тип в дорогом пальто всё ещё расхаживал неподалёку с видом оскорблённого величия, — разреветься здесь было нельзя.

Я не имела права.

Телефон затих, потом снова ожил. На этот раз — сообщение от Жени: «Мы на регистрации. Ингу не отпустили. Вы где???»

Три вопросительных знака. Я почти слышала её голос — резкий, требовательный, не терпящий оправданий. Женька всегда была такой. Схватить быка за рога, не ныть, не жаловаться. Я иногда завидовала этой её жёсткости.

Сейчас бы пригодилась.

Я набрала ответ дрожащими пальцами, несколько раз промахиваясь мимо нужных букв, стирая, начиная заново: «Попали в аварию. Крис в больнице. Я жду ГИБДД. Летите без нас. Мы позже…»

«Позже». Какое дурацкое слово. Оно звучало так, будто у нас в запасе была вечность. Будто билеты можно было просто поменять, будто отпуск можно было отмотать назад, будто время работало на нас, а не против.

«Позже».

Я отправила сообщение и убрала телефон в карман куртки, подальше от греха. Потому что если бы он снова завибрировал, если бы я увидела на экране «Маша звонит» или «Женя звонит» или «Даша», я бы не выдержала. Я бы просто села прямо здесь, в снег, и завыла.

— Оля, ты как?

Голос Кристины из динамика таксиста — она попросила его не сбрасывать звонок, пока он меня везёт, и парень, худой, с вечно испуганным лицом, кивнул, даже не подумав отказывать. Я была ему благодарна. В этом хаосе, в этом вечере, когда всё пошло наперекосяк, его молчаливое «да, конечно» было единственной вещью, которая не разваливалась на части.

— Оля, ты меня слышишь? — Крис говорила глухо, с той эхающей ноткой, которая бывает в больничных палатах — казённых, стерильных, пахнущих хлоркой и тревогой. — Я сейчас позвоню девчонкам, скажу, чтобы вылетали без нас. Ты в порядке? Ты молчишь…

— Я в порядке, — наконец выдавила я, и голос прозвучал так, будто я откашлялась после долгого пути по пустыне. — Я в полном порядке.

Это было не совсем правдой.

Локоть саднил — я приложила его при ударе, и теперь под рукавом куртки, наверное, расплывался фиолетовый синяк размером с кулак. В висках стучало, словно кто-то маленький и очень настойчивый колотил изнутри молоточком. Перед глазами всё ещё стояла картина: снег, летящий в лобовое стекло, визг тормозов, который резал уши острее ножа, и белая иномарка, вылетевшая на встречную полосу так внезапно, будто её выбросило из другого измерения.

Я помню, как время замедлилось. Помню каждую деталь: блеск льда на асфальте, отражённый в фарах, лицо водителя той машины — белое, перекошенное от ужаса, руки, вцепившиеся в руль. Помню, как Крис закричала. Как таксист вывернул руль, пытаясь уйти от удара, но было поздно. Лёд не прощает ошибок. Ничьих.

Удар был страшный. Металл застонал, стекло посыпалось дождём осколков, меня бросило вперёд, ремень безопасности впился в плечо, и на секунду мир превратился в какофонию — скрежет, крики, запах горелой резины и бензина, ударивший в нос.

А потом наступила тишина.

Самая страшная тишина в моей жизни.

Я очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Девушка! Девушка, вы живы?

Я открыла глаза. Мир был наклонён. Я смотрела на потолок машины, который почему-то оказался слишком близко, и не сразу поняла, что мы лежим на боку. Ремень безопасности врезался в живот, дышать было больно.

— Девушка! — голос был мужским, настойчивым.

— Жива, — прохрипела я. — Жива.

Меня отстегнули, вытащили через водительскую дверь — таксист уже выбрался наружу и теперь, бледный как смерть, помогал мне встать на ноги. Ноги держали. Это было хорошим знаком.

— Кристина! — я рванулась назад, к машине. — Там моя подруга!

— Её уже достают, — сказал кто-то из подбежавших прохожих. — Скорую вызвали, всё будет хорошо.

Кристину вытаскивали с пассажирского сиденья. Она была в сознании, но бледная, и глаза у неё были какие-то стеклянные, невидящие.

— Крис! — я подбежала к ней, схватила за руку. — Ты меня слышишь?

— Оля, — она моргнула, и в её взгляде появилась осмысленность. — Оля, что случилось?

— В нас врезались. Ты как?

— Голова кружится, — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Сильно кружится.

Подъехала скорая, мигалки рассекали темноту красными и белыми вспышками. Фельдшер быстро осмотрел нас обеих. Кристине измерил давление, посветил фонариком в глаза, задал несколько вопросов, на которые она отвечала с заминкой, словно слова давались ей с трудом.

— У неё сотрясение, — сказал он. — Нужно в больницу, на обследование.

— Я с ней, — сказала я сразу, даже не думая.

— Вам тоже нужно осмотреться, — он посмотрел на меня. — Как голова?

— Не болит, — соврала я.

Врач усмехнулся краешком губ — видимо, такие «не болит» он слышал сотни раз.

— Всё равно нужно проверить. Адреналин сейчас всё глушит, а потом может прилететь.

Но меня не повезли. Потому что приехала ГИБДД, потому что нужно было оформлять документы, потому что таксист, у которого тряслись руки, не мог ничего толком объяснить, а виновник аварии — этот человек в дорогом пальто, который, как выяснилось, вылетел на встречную, пытаясь обогнать фуру на скользкой дороге, — уже разговаривал по телефону с кем-то, кто, судя по его спокойному тону, был либо адвокатом, либо очень терпеливым ангелом-хранителем.

— Я останусь, — сказала я Кристине, когда её загружали в скорую. — Я всё оформлю и приеду к тебе.

— Ты уверена? — она смотрела на меня с тревогой, и в её глазах, несмотря на сотрясение, было столько беспокойства, что у меня сжалось сердце.

— Уверена. Летите без нас, — добавила я, потому что вдруг поняла: мы не успеваем. Уже не успеваем. — Я позвоню девчонкам, скажу.

Кристина кивнула, и дверь скорой закрылась, отрезая её от меня.

Я осталась одна на дороге, среди осколков стекла, хрустевших под ногами, и равнодушных фонарей, освещавших эту картину крушения наших планов.

— Вызвали уже ГИБДД? — спросила я у подошедшего полицейского, чувствуя, как злость начинает перекрывать страх.

— Ждём, — коротко бросил он и отошёл к своей машине.

Холод пробирался под куртку. Я подняла воротник, втянула голову в плечи и посмотрела на часы. До вылета — час. Или уже меньше? Я снова взглянула на табло, которое видела сквозь стеклянные двери аэропорта — там, в сотне метров от меня, за этим барьером из стекла и стали, находился мир, который должен был стать нашим. Мир, где пахло кофе и новыми возможностями, где голос диктора объявлял посадку на рейсы, уносящие в тепло, где наши подруги — Маша, Женя, Даша — сейчас проходили регистрацию, смеялись, строили планы, не зная, что нас с Кристиной уже нет в этом мире.