— Хорошо, — я почувствовала, как во мне просыпается что-то похожее на надежду. — Что мне нужно делать?

— Приезжайте ко мне в офис. Я подготовлю документы. И... Ольга, да?

— Да.

— Держитесь. Мы что-нибудь придумаем.

Я сбросила вызов и посмотрела на Кристину. Она сидела, затаив дыхание.

— Ну? — спросила она.

— Он сказал, что может помочь. Через суд можно обязать авиакомпанию предоставлять больше информации.

— Это... это здорово, — Кристина выдохнула. — Это реально?

— Не знаю, — я покачала головой. — Но попробовать стоит.

Я набрала второй номер — контакт в МЧС.

— Полковник Соболев, — ответил мужской голос, тоже спокойный, но более усталый.

— Здравствуйте, Алексей Николаевич. Меня зовут Ольга, мне дал ваш номер Андрей...

— Да, помню, — он вздохнул. — Слушайте, я буду с вами честен. Официально я не могу предоставлять информацию, которая не прошла утверждение. Но я могу сказать вам то, что знаю. Неофициально.

— Пожалуйста, — я затаила дыхание.

— Поиски продолжаются, — сказал он. — Но погода ухудшается. В ближайшие дни может быть принято решение о приостановке активной фазы.

— Приостановке? — сердце ухнуло вниз.

— Да. Это не значит, что их не будут искать. Просто активные поиски с привлечением авиации и крупных судов могут быть временно прекращены до улучшения погодных условий.

— А тела? — спросила я, и Кристина, услышав это, побледнела. — Если они... если они...

— Пока ничего не найдено, — сказал Соболев. — Ни обломков, ни... ничего. Это может означать, что самолёт упал в воду и затонул целиком. Или что он изменил курс и находится в другом районе. Мы рассматриваем все версии.

— Вы верите, что они могут быть живы? — спросила я, и в голосе прозвучала такая надежда, что мне стало стыдно.

Полковник помолчал.

— Я не могу исключать такую возможность, — сказал он наконец. — Пока нет доказательств обратного, мы не можем исключать ничего.

Я сбросила вызов, и руки мои дрожали.

— Он сказал, что поиски могут приостановить, — сказала я Кристине. — Из-за погоды.

— Это... это плохо, — она побледнела. — Это значит, что они...

— Это не значит ничего, — перебила я. — Это значит, что погода плохая. И ничего больше.

Я взяла третий лист — частный детектив. Набрала номер.

— Ковальчук, — ответил мужской голос с лёгким южным акцентом.

— Дмитрий Андреевич? Это Ольга, мне дал ваш номер Андрей...

— А, тот самый рейс, — он говорил быстро, энергично. — Слушайте, я уже начал работать. Андрей меня попросил, я вылетаю завтра.

— Вылетаете? — я не поняла.

— Да, в Таиланд. Буду на месте. Поговорю с местными властями, с рыбаками, с кем надо. У меня там есть знакомые. Может, что-то удастся узнать.

— Но... зачем? — я растерялась. — Вы же нас даже не знаете.

— А я не вас знаю, — он усмехнулся. — Я Андрея знаю. Он хороший человек. Если он просит — значит, надо. И потом, — его голос стал серьёзнее, — я сам хочу помочь. У меня дочь примерно вашего возраста. Если бы с ней что-то случилось, я бы хотел, чтобы кто-то сделал всё возможное.

У меня перехватило горло.

— Спасибо, — выдавила я. — Спасибо вам.

— Не за что. Я буду держать вас в курсе. Если что-то узнаю — сразу позвоню. Договорились?

— Договорились.

Я сбросила вызов и уронила телефон на стол.

— Он вылетает в Таиланд, — сказала я. — Завтра. Будет искать на месте.

— Андрей попросил? — Кристина смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Да. Он уже всё организовал.

Мы молчали.

Я смотрела на бумаги, на цветы в вазе, на телефон, на котором светилось его сообщение: «Буду на связи 24/7».

— Он серьёзно, — сказала Кристина. — Он реально хочет помочь.

— Серьёзно, — я провела рукой по лицу. — И я не знаю, что с этим делать.

— Может, ничего и не надо делать, — Кристина пожала плечами. — Может, надо просто принять помощь. И поблагодарить.

— Я поблагодарю, — я взяла телефон. — Сейчас.

Я открыла чат, нашла его сообщение. Написала:

«Андрей, спасибо. Я поговорила со всеми. Дмитрий Андреевич сказал, что вылетает завтра. Я... я не знаю, как благодарить. Это очень много для меня значит».

Отправила.

Ответ пришёл через минуту:

«Не за что. Держитесь. Я рядом».

Я смотрела на эти слова — «я рядом» — и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Что-то, чему я не давала имени, чего боялась, от чего отгораживалась все эти дни.

Я не знала, что это.

И была не готова это знать.

Но где-то глубоко, под слоем боли, страха, надежды и отчаяния, что-то начинало расти.

Что-то новое.

Что-то, что могло стать либо спасением, либо ещё одной болью.

Время покажет.

Следующая неделя превратилась в бесконечную череду кабинетов, очередей, подписей и пустых обещаний.

Я думала, что самое страшное уже позади — авария, новость о пропавшем самолёте, первые дни ожидания, когда каждый звонок заставлял сердце замирать, а каждое сообщение в чате — надеяться на чудо. Но я ошибалась. Бюрократия оказалась хуже. Гораздо хуже.

Она была бездушной. Холодной. Равнодушной.

Она превращала наше горе — живое, острое, кровоточащее — в кипу бумаг, в номера дел, в пункты протоколов и параграфы инструкций. Она заставляла нас доказывать, что наши подруги действительно существуют, что они действительно сели на тот самолёт, что мы действительно имеем право знать, что происходит с поисками.

— Это возмутительно, — сказала Инга, когда мы впервые пришли в офис авиакомпании. Она стояла у стойки информации, сжимая в руках папку с документами, и её лицо было красным от гнева. — Мы уже третий час ждём! Где обещанный представитель?

Девушка за стойкой — молодая, с идеальным макияжем и дежурной улыбкой — развела руками.

— Приношу извинения за ожидание. Наш сотрудник скоро подойдёт.

— Скоро — это через час? Через два? — Инга повысила голос, и несколько человек в очереди обернулись. — Мои подруги пропали! Понимаете? Пропали! А я стою здесь и жду, как на приёме у стоматолога!

— Инга, — я взяла её за руку. — Не надо. Толку не будет.

— А что надо? — она повернулась ко мне, и я увидела в её глазах слёзы — не гнева, а бессилия. — Что нам надо делать, чтобы нас услышали?

Я не знала ответа. Но я знала, что скандалом мы ничего не добьёмся.

За последние дни я успела усвоить одно простое правило: в этой системе побеждает не тот, кто громче кричит, а тот, кто лучше подготовлен. У кого больше бумаг. У кого правильнее заполнены заявления. У кого есть знакомства.

И у нас, благодаря Андрею, знакомства появлялись.

Мой телефон завибрировал. Я взглянула на экран — сообщение от него.

«Как дела в авиакомпании? Вам должны были назначить встречу на 11:00».

Я ответила: «Ждём уже третий час. Никого нет».

Ответ пришёл через минуту: «Дайте мне десять минут».

Я убрала телефон и посмотрела на Ингу. Она всё ещё стояла у стойки, сверля девушку взглядом, в котором читалось: «Я не уйду отсюда, пока не получу ответы».

— Инга, — я подошла к ней. — Давай сядем. Андрей сказал, что разберётся.

— Андрей? — она повернулась ко мне. — Тот самый?

— Да.

— И ты ему веришь?

Я помолчала.

— Верю, — сказала я.

Мы сели на пластиковые стулья в углу приёмной. Рядом сидели другие люди — родственники пассажиров, я узнавала их по бледным лицам, по красным глазам, по папкам с документами, которые они сжимали так же крепко, как мы. Мы не разговаривали друг с другом. Каждый был сам по себе, в своей боли, в своём ожидании.

Через семь минут из кабинета, который всё это время был закрыт, вышел мужчина в строгом костюме и направился прямо к нам.

— Ольга? Инга? — спросил он, оглядывая нас. — Меня зовут Игорь Викторович, я руководитель отдела по работе с родственниками пассажиров. Приношу извинения за ожидание. Пройдёмте в мой кабинет.