— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

Мы сидели так, держась за руки, и за окном зажигались огни ночного города. Впереди было ещё много — встречи, ожидание, надежда, боль. Но сейчас, в этот момент, было только мы. И этого было достаточно.

— Поехали домой, — сказала я. — Завтра новый день.

— Поехали, — он завёл машину.

Мы ехали по ночному городу, и я смотрела на огни, на витрины, на редких прохожих, и думала о том, как много изменилось за эти месяцы. Я не была готова сказать «люблю». Но я была готова признать, что он стал частью меня. И что я не хочу его терять.

— Андрей, — сказала я, когда мы остановились у моего дома.

— Да?

— Спасибо, — я посмотрела на него. — За всё.

— Не за что, — он улыбнулся. — Я же сказал: я рядом.

Я вышла из машины, подошла к подъезду. Обернулась. Он сидел за рулём, смотрел на меня. Я помахала ему, он помахал в ответ.

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж. Кристина ждала меня на кухне с чашкой чая.

— Ну как? — спросила она.

— Хорошо, — я села напротив. — Очень хорошо.

— Ты сказала ему?

— Не всё, — я покачала головой. — Но кое-что сказала.

— И что он?

— Сказал, что знает.

Кристина улыбнулась.

— Он всегда знал, — сказала она. — Он ждал, когда ты сама это поймёшь.

— Я понимаю, — я взяла чашку. — Я просто... мне нужно время.

— Бери, — Кристина сжала мою руку. — Он подождёт.

Я смотрела в окно, на ночной город, и думала о том, что жизнь продолжается. Она не остановилась в ту новогоднюю ночь, как мне казалось. Она шла. Шла, не спрашивая моего разрешения. И я шла вместе с ней. С болью, с надеждой, с любовью. И с ним.

Слова «люблю» всё ещё не были сказаны. Но они витали в воздухе, готовые сорваться с губ. И я знала, что однажды, когда я буду готова, я скажу их. И это будет правильно.

Июнь выдался тёплым. Солнце, которое так долго пробивалось сквозь серые тучи, наконец засияло в полную силу. Город оживал — люди сидели в уличных кафе, дети бегали по скверам, в парках играла музыка. Жизнь продолжалась. Для всех, кроме нас.

Мы с Андреем встречались почти каждый день. Не на свиданиях — мы так и не назвали это словом. Мы просто были рядом. Он приезжал утром, мы пили кофе на кухне, обсуждали новости, планы группы поддержки. Иногда он оставался на ужин, и мы смотрели какой-нибудь старый фильм, сидя на диване в гостиной. Иногда он забирал меня после работы, и мы гуляли по городу, держась за руки, не говоря ни слова.

Это было странное, неопределённое, но такое нужное мне состояние. Я не была готова к большему. И он не торопил.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказал он в один из таких дней, когда мы сидели на скамейке в парке. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовый и золотой.

— Просто думаю, — я прислонилась к его плечу.

— О чём?

— О них. О том, что они бы сказали, если бы видели нас.

— И что бы они сказали? — он обнял меня за плечи.

— Маша обрадовалась бы, — я улыбнулась, представляя её лицо. — Она всегда говорила, что я слишком много работаю и мало живу. Женя стала бы расспрашивать, кто ты, откуда, сколько зарабатываешь. А Даша просто улыбалась бы и молчала. Она всегда умела радоваться за других.

— Хорошие у тебя подруги, — сказал Андрей.

— Лучшие, — я вздохнула. — Были.

— Они есть, — он сжал мою руку. — Они всегда будут с тобой.

Я не ответила. Я смотрела на закат и чувствовала, как внутри меня разливается спокойствие. Впервые за долгое время.

Мы не знали, что этот вечер будет последним спокойным вечером. Не знали, что завтра всё рухнет.

На следующий день я была дома одна. Кристина уехала к родителям, Инга была на встрече с юристами, Лера — в командировке. Я сидела на кухне, просматривала новости, ждала звонка от Андрея — он обещал заехать после обеда.

В дверь позвонили.

Я пошла открывать, думая, что это он. Но на пороге стояла Татьяна Ивановна — мать Маши.

Я не видела её почти две недели. На последних встречах группы поддержки её не было, и я думала, что она, как и многие, взяла паузу, чтобы побыть одной. Теперь она стояла передо мной — похудевшая, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. И с каким-то странным, незнакомым выражением лица.

— Татьяна Ивановна, — я отступила, впуская её. — Проходите. Я как раз собиралась чай пить.

— Не надо чая, — она вошла в прихожую, но дальше не пошла. Остановилась, смотрела на меня. — Я пришла поговорить.

— О чём? — я почувствовала неладное. В её голосе было что-то, чего я не слышала раньше. Холод. Обвинение.

— Я видела тебя, — сказала она. — Вчера. В парке.

Сердце пропустило удар.

— С ним, — продолжила она. — С тем мужчиной. Вы сидели на скамейке, держались за руки. Он обнимал тебя.

— Татьяна Ивановна, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я могу объяснить...

— Не надо объяснять, — она перебила меня. — Я всё видела. Ты устроила свою жизнь, пока моя дочь... пока Маша...

Голос её дрогнул, и я увидела, как по её щекам текут слёзы. Но она не плакала — она стояла, сжав кулаки, и смотрела на меня с такой болью, что у меня защемило сердце.

— Татьяна Ивановна, — я сделала шаг к ней. — Я не устраивала свою жизнь. Я просто...

— Что? — она посмотрела на меня. — Что «просто»? Ты встречаешься с мужчиной, ходишь на свидания, пока моя дочь... пока они...

Она не договорила, но я поняла.

Пока они, возможно, мертвы.

— Татьяна Ивановна, — я взяла её за руку. — Я не перестала ждать Машу. Я не перестала её любить. Я не перестала надеяться.

— Тогда почему? — она вырвала руку. — Почему ты позволяешь себе... это? Почему ты не страдаешь, как мы? Почему ты живёшь, как будто ничего не случилось?

— Я не живу, как будто ничего не случилось, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу. — Я страдаю каждый день. Каждую ночь. Но я не могу... я не могу просто остановиться. Я не могу перестать дышать.

— А мы можем? — она смотрела на меня, и в её глазах была такая боль, что я не могла выдержать. — Мы с Сергеем Петровичем не спим ночами. Мы не едим. Мы не выходим из дома. А ты... ты улыбаешься. Ты смеёшься. Ты счастлива.

— Я не счастлива, — я покачала головой. — Я просто... я пытаюсь жить. Потому что если я не буду пытаться, я сойду с ума.

— А мы уже сошли, — сказала она, и в её голосе не было злости. Была только усталость. Бесконечная, тяжёлая усталость. — Мы сошли с ума в тот день, когда узнали, что самолёт пропал. И мы не можем прийти в себя. Не можем жить. Не можем дышать. А ты... ты живёшь.

— Татьяна Ивановна, — я снова попыталась взять её за руку. — Я вас понимаю. Я знаю, как вам больно. Мне тоже больно.

— Не так, как нам, — она отступила. — Не так. Ты не потеряла дочь. Ты потеряла подругу. Это не одно и то же.

Я замерла. Эти слова ударили больнее, чем любое обвинение. Она была права. Я не потеряла дочь. Я не знала, что значит — ждать своего ребёнка, который, возможно, никогда не вернётся. Я не знала этой боли. Не могла знать.

— Вы правы, — сказала я. — Я не знаю вашей боли. Я не могу её знать. Но я знаю свою. И она тоже настоящая.

— Настоящая? — она усмехнулась, и эта усмешка была страшнее крика. — Твоя боль не мешает тебе улыбаться. Не мешает тебе встречаться с мужчинами. Не мешает тебе жить.

— А что мне должно мешать? — я не выдержала. — Что я должна делать? Сидеть в углу и плакать? Не выходить из дома? Перестать есть? Перестать дышать?

— Да, — сказала она, и в её глазах не было ни капли сомнения. — Пока они не вернутся. Пока мы не узнаем, что с ними. Ты должна страдать. Как мы.

Я смотрела на неё, и впервые за все эти месяцы я увидела её настоящую — не ту Татьяну Ивановну, которая приходила на встречи группы поддержки, пила чай, говорила о надежде. А другую — женщину, которая потеряла дочь. Которая не знала, как жить дальше. Которая хотела, чтобы мир вокруг неё остановился. Чтобы все страдали, как она. Чтобы никто не смел быть счастливым, пока её дочь не вернётся.