— Я не знаю, получится ли у меня, — сказала я. — Я не знаю, смогу ли я быть такой, какой ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты была собой, — он улыбнулся. — Только собой. Со всей своей болью, со всеми своими страхами, со всей своей любовью. Я принимаю тебя любую.

— Даже такую? — я посмотрела на него сквозь слёзы.

— Такую — особенно, — он обнял меня, и я уткнулась лицом ему в плечо. — Такую — настоящую.

Я плакала. Плакала о них, о себе, о нас. Плакала от облегчения, от страха, от надежды. Плакала о том, что так долго боялась. О том, что так долго отталкивала. О том, что чуть не потеряла.

— Я чуть не оттолкнула тебя, — сказала я, когда слёзы кончились. — Я чуть не потеряла тебя.

— Не чуть, — он покачал головой. — Я не ухожу. Я уже говорил.

— Но если бы я сказала тебе уйти...

— Я бы ушёл, — он посмотрел на меня. — Если бы ты сказала, что не хочешь меня видеть, я бы ушёл. Но я бы ждал. Всегда.

— Это жестоко, — я усмехнулась.

— Это любовь, — он улыбнулся. — Она не всегда удобна.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то менялось. Не сразу, не вдруг. Но что-то оттаивало, оживало, начинало дышать.

— Я не могу обещать, что всё будет легко, — сказала я. — Я не могу обещать, что не буду срываться. Что не буду бояться. Что не буду отталкивать.

— Я не прошу обещаний, — он покачал головой. — Я прошу только одного.

— Чего?

— Не закрывайся, — он посмотрел мне в глаза. — Когда тебе страшно — не прячься. Когда тебе больно — не молчи. Когда тебе нужно — зови. Я буду рядом. Всегда.

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и за окном темнело. Город готовился к ночи, зажигались огни, и было тихо, спокойно, хорошо.

— Андрей, — сказала я. — Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что? — он напрягся.

— Не бойся, — я улыбнулась. — Ничего страшного. Я просто... я хочу попробовать.

— Попробовать что?

— Быть с тобой, — я посмотрела на него. — По-настоящему. Не прятаться. Не бояться. Просто... быть.

Он смотрел на меня, и в его глазах было столько света, что у меня перехватило дыхание.

— Я не знаю, получится ли у меня, — продолжила я. — Я не знаю, смогу ли я быть такой, как ты хочешь. Но я хочу попробовать. Ради тебя. Ради себя. Ради нас.

— Ольга, — он взял моё лицо в ладони. — Ты уже такая. Ты уже пробуешь. Ты уже здесь. Это главное.

— А если я снова испугаюсь?

— Я буду рядом, — он улыбнулся. — Я всегда буду рядом.

Я смотрела на него, и впервые за долгое время я позволила себе не бояться. Не бояться будущего. Не бояться прошлого. Не бояться себя.

— Я люблю тебя, — сказала я, и слова вырвались сами, без подготовки, без страха. Просто потому, что это было правдой.

Он замер. Смотрел на меня, и в его глазах было столько счастья, что я заплакала снова.

— Я знаю, — сказал он. — Я всегда знал.

Он поцеловал меня. Осторожно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. И я чувствовала, как в этом поцелуе — всё. Его терпение, его любовь, его вера. Всё, что он не говорил, но что я всегда знала.

— Я так боялась, — прошептала я, когда он отстранился.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но ты справилась.

— Справилась, — я кивнула. — Кажется.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и я чувствовала, как внутри меня растёт что-то новое. Не вместо старого. Вместе с ним. Вместе с болью, с памятью, с надеждой. Вместе с любовью.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь будем жить, — он сжал мою руку. — Просто жить. День за днём. Как получится.

— А если не получится?

— Получится, — он улыбнулся. — Мы справимся.

Я смотрела на него, и верила. Верила, что мы справимся. Что я справлюсь. Что они бы этого хотели.

Маша сказала бы: «Наконец-то, дура!». Женя сказала бы: «Я же говорила, что всё будет хорошо». Даша просто улыбнулась бы и обняла.

Я закрыла глаза и представила их. Такими, какими они были — живыми, весёлыми, настоящими. И впервые за долгое время я позволила себе не плакать при воспоминании о них.

— Что ты чувствуешь? — спросил Андрей.

— Их, — я открыла глаза. — Я чувствую их. Рядом.

— Это хорошо, — он улыбнулся.

— Это правильно, — я кивнула. — Они всегда будут со мной. Где бы они ни были.

— Всегда, — он обнял меня. — И я буду. Всегда.

Я сидела в его объятиях, смотрела в окно на ночной город и чувствовала, как жизнь возвращается в меня. Не та, что была до. Другая. С болью, с памятью, с любовью. С ним.

И я знала, что теперь всё будет по-другому. Не легче. Не проще. Но по-другому. Вместе.

Та неделя после того, как я впустила Андрея обратно, была странной. Мы виделись почти каждый день, но между нами всё ещё было что-то недоговорённое. Какая-то тонкая, прозрачная стена, которую я не решалась разрушить. Он не торопил. Он ждал. Он всегда ждал.

Я сказала ему, что люблю, в тот вечер, когда он пришёл и сказал, что не просит выбирать. Но это было в ответ. В ответ на его признание, на его терпение, на его веру. Я сказала, потому что не могла не сказать. Но в глубине души я знала, что это было не совсем то. Не то, что я должна была сказать. Не так, как я должна была сказать.

Он это чувствовал. Я видела по его глазам, по тому, как он смотрел на меня — с надеждой и с терпением. Он ждал. Он всегда ждал.

А я ждала. Ждала момента, когда смогу сказать это сама. Не в ответ. Не потому, что он сказал первым. А потому, что это переполнит меня настолько, что слова вырвутся сами.

Этот момент наступил в четверг, в конце июня.

День был тяжёлым. С самого утра что-то шло не так. Сначала позвонила Инга и сказала, что юристы, с которыми мы работали, получили новые документы от авиакомпании — формальные, казённые, которые ничего не объясняли, но требовали подписей. Потом пришла Татьяна Ивановна — не обвинять, как в прошлый раз, а просто сидеть на кухне, пить чай и молчать. Её молчание было тяжелее любых слов. Она сидела, сжимая кружку, и смотрела в одну точку, и я чувствовала, как её боль заполняет всё пространство.

Потом были родители Жени. Наталья Викторовна плакала, рассказывая, что разбирает комнату дочери, потому что не может видеть её вещи. «Я как будто хороню её, — сказала она. — А её нет. Я не знаю, хоронить её или ждать».

Я сидела с ними, держала за руки, говорила слова, которые они хотели слышать. Но внутри меня всё сжималось. Потому что я не знала, что правильно. Не знала, надо ли ждать или надо отпускать. Не знала, есть ли надежда или её больше нет.

К вечеру я была вымотана. Не физически — эмоционально. Как будто весь день из меня выкачивали силы, и осталась только пустая оболочка.

— Оль, ты как? — спросила Кристина, когда родители ушли.

— Устала, — я села на диван. — Очень устала.

— Может, отдохнёшь? Завтра выходной.

— Завтра встреча группы. Я не могу.

— Тогда хотя бы сегодня, — Кристина села рядом. — Андрей звонил. Сказал, что заедет вечером.

Я кивнула. Андрей. Единственный человек, рядом с которым я могла не притворяться. Не быть сильной. Не быть опорой. Просто быть.

Он приехал в восемь. Я открыла дверь, и он сразу всё понял. По моему лицу, по глазам, по тому, как я стояла, обхватив себя руками, будто пыталась удержать остатки сил.

— Тяжёлый день? — спросил он, переступая порог.

— Тяжёлый, — я прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. — Очень.

Он обнял меня, ничего не спрашивая. Просто стоял, держал, давал мне время.

— Пойдём на кухню, — сказал он, когда я отстранилась. — Я привёз ужин.

Мы прошли на кухню. Он разогрел еду, налил чай. Я сидела за столом, смотрела на его руки — сильные, уверенные, такие родные — и чувствовала, как внутри меня постепенно отпускает напряжение этого дня.

— Рассказывай, — сказал он, садясь напротив.

Я рассказала. О юристах и их формальных бумагах. О Татьяне Ивановне, которая молчала, и это молчание было громче крика. О Наталье Викторовне, которая разбирала комнату Жени, не зная, хоронить дочь или ждать. О себе — о том, что я не знаю, как жить, когда вокруг столько боли. Когда я не могу помочь. Когда я сама не знаю, что правильно.