— Этого было достаточно, — я сжала его руки. — Твоего присутствия. Твоей веры. Твоей любви.

— Я всегда буду рядом, — он поцеловал мои руки. — Всегда.

Мы сидели на диване, держась за руки, и смотрели, как новый день вступает в свои права. Солнце поднималось над городом, снег искрился под его лучами, и мир казался чистым, свежим, полным обещаний.

— Оль, — Кристина заглянула в гостиную, закутанная в плед. — Вы уже встали?

— Да, — я улыбнулась. — Идём завтракать.

Мы прошли на кухню. Инга уже варила кофе, Лера нарезала пирог. Было тепло, уютно, по-домашнему.

— Девочки, — сказала я, когда мы сели за стол. — Я хочу предложить кое-что.

— Что? — Инга подняла голову.

— Давайте сегодня съездим к родителям. Ко всем. Поздравим.

На секунду повисла тишина. Потом Кристина кивнула.

— Давайте, — сказала она. — Они будут рады.

— Я за, — добавила Инга.

— И я, — Лера улыбнулась.

Андрей сжал мою руку под столом. Я посмотрела на него, и он кивнул.

— Тогда поехали, — я встала. — Сначала к Татьяне Ивановне и Сергею Петровичу. Потом к Наталье Викторовне и Виктору Павловичу. Потом к Елене Анатольевне и Андрею Викторовичу.

— А потом? — спросила Кристина.

— А потом вернёмся сюда, — я посмотрела на неё. — И будем жить. Дальше.

Мы собрались быстро. Оделись, взяли подарки, которые приготовили заранее. Андрей вызвал такси — большую машину, чтобы поместились все.

Мы ехали по заснеженному городу. Первого января улицы были почти пустыми — только редкие прохожие, только машины, только снег, который падал с неба крупными хлопьями.

— Красиво, — сказала Инга, глядя в окно.

— Красиво, — согласилась Кристина.

Я смотрела на город, который стал мне родным за эти годы. На дома, на улицы, на парки. На всё, что было частью моей жизни. И думала о том, как много изменилось.

Мы приехали к Татьяне Ивановне и Сергею Петровичу первыми. Они встретили нас на пороге — постаревшие, уставшие, но с улыбками.

— С Новым годом, — сказала Татьяна Ивановна, обнимая меня. — С Новым годом, девочки. С Новым годом, Андрей.

— С Новым годом, — мы обняли её.

Мы прошли в квартиру. Всё было как раньше — те же стены, те же фотографии, тот же запах выпечки. На полке стояла фотография Маши — улыбающаяся, живая, настоящая.

Я подошла к ней, остановилась.

— Здравствуй, Маша, — прошептала я. — С Новым годом. Мы тебя помним. Мы тебя любим. Мы тебя ждём.

Сзади подошла Кристина, встала рядом.

— Она бы радовалась, — сказала она. — Видеть нас всех вместе.

— Радовалась бы, — я кивнула.

Мы сели за стол. Татьяна Ивановна налила чай, поставила пирог. Мы говорили о том, что было, что есть, что будет. Не о боли — о жизни.

— Оленька, — Татьяна Ивановна посмотрела на меня. — Я хочу извиниться перед тобой.

— За что? — я удивилась.

— За тот разговор, — она опустила глаза. — Я была не права. Ты имеешь право на счастье. Маша бы этого хотела.

— Татьяна Ивановна, — я взяла её за руку. — Вы не должны извиняться. Я понимаю вашу боль. Я всегда понимала.

— Я знаю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Но я всё равно прошу прощения. И я рада, что ты не одна. Что у тебя есть Андрей. Что ты... что ты живёшь.

— Я живу, — я кивнула. — И я буду жить. Ради неё. Ради всех.

Мы обнялись, и я чувствовала, как её слёзы падают мне на плечо. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

От родителей Жени и Даши мы уехали только к вечеру. Уставшие, но спокойные. Мы сделали то, что должны были сделать. Мы были вместе. Мы помнили. Мы жили.

Вернувшись домой, мы сели на кухне, пили чай, смотрели на снег за окном. Андрей сидел рядом, держал меня за руку.

— Оль, — сказал он. — Ты сегодня молодец.

— Почему? — я удивилась.

— Потому что ты сделала то, что боялась сделать год назад. Ты пришла к ним. Ты говорила с ними. Ты не сбежала.

— Я больше не убегаю, — я посмотрела на него. — Я устала убегать.

— Это правильно, — он поцеловал меня в висок. — Оставаться — это правильно.

Мы сидели на кухне, и я думала о том, как много изменилось за два года. Как из боли и отчаяния выросло что-то новое. Как я научилась жить. Как я позволила себе быть счастливой.

— Девочки, — сказала я, глядя на подруг. — Я хочу вам кое-что сказать.

— Что? — Кристина подняла голову.

— Спасибо вам. За то, что вы есть. За то, что держались. За то, что не дали мне сойти с ума. За то, что научили меня, что можно ждать и жить одновременно.

— Оль, — Инга обняла меня. — Мы же подруги. Мы всегда будем вместе.

— Всегда, — я обняла её в ответ.

Мы сидели на кухне, и за окном падал снег. Крупный, белый, засыпающий город. Начинающий новый год. Новую жизнь.

Я закрыла глаза и позволила себе будущее.

Не вместо прошлого.

Вместе с ним.

С памятью, с надеждой, с любовью.

С ним.

Конец эпилога

# ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Самолёт так и не нашли.

Поиски то возобновлялись, то приостанавливались снова. Находили обломки, которые оказывались не теми. Появлялись версии, которые не подтверждались. Шли годы, но ответов не было.

Надежда не умерла. Она жила в сердцах тех, кто ждал. В сердцах родителей, которые каждое утро проверяли новости. В сердцах подруг, которые собирались вместе и помнили. В сердцах всех, кто не сдавался.

Оля ждала. Каждый день. Каждую ночь. Она не переставала надеяться. Но она научилась жить. По-настоящему. Не делая вид, не через силу, не с оглядкой на прошлое.

Она любила. Она работала. Она помогала другим. Она была счастлива.

Потому что она поняла: можно ждать и жить одновременно. Можно помнить и надеяться. Можно любить тех, кого нет, и тех, кто рядом.

И в этом — главное.

Мы сидели в той же квартире, где когда-то пили чай и ждали новостей, которых так и не дождались. Только теперь здесь было светло, пахло мандаринами и хвоей, а на столе стояли бокалы с шампанским и тарелка с оливье, который мы научились готовить так, как любила Маша — с курицей, а не с колбасой.

Это была моя квартира. Та самая, где я провела самые страшные ночи своей жизни. Где сидела у окна, вглядываясь в темноту, и ждала, ждала, ждала. Где плакала в подушку, чтобы никто не слышал. Где впервые позволила себе быть слабой на плече у Андрея.

Теперь здесь было тепло. Не от батарей — от нас. От того, что мы были вместе. Живые. Справившиеся.

— За нас, — сказала Инга, поднимая бокал. — За то, что мы здесь.

Я посмотрела на неё. Инга изменилась за эти два года. Стала мягче, теплее. Та деловая, колючая женщина, которая вечно куда-то спешила и всё контролировала, теперь умела смеяться над своими ошибками и плакать, когда хотелось плакать. Работа в благотворительном фонде сделала её другой. Или время. Или всё вместе.

— За тех, кто с нами, — добавила Кристина.

Она сидела напротив, в том самом свитере, который мы купили вместе на прошлый Новый год. Её лицо было спокойным, умиротворённым. Она больше не была той вечно недовольной блондинкой, которая тормозила все наши авантюры. Она стала опорой — для меня, для Инги, для всех, кто приходил в её группу поддержки.

— За тех, кто остался в небе, — тихо произнесла я.

Я не планировала этих слов. Они вырвались сами. Как всегда, когда я думала о них. О Маше, о Жене, о Даше. О тех, кто улетел и не вернулся.

Мы чокнулись, и шампанское пузырьками побежало по горлу, согревая изнутри. Я пила и чувствовала, как внутри меня разливается тепло. Не от шампанского — от того, что мы здесь. Вместе. Живые.

Андрей сидел рядом, его рука лежала на моей. Он не говорил ничего особенного, просто был здесь. И этого было достаточно.

— Оль, ты чего задумалась? — Кристина коснулась моей руки.

— Вспомнила, — я улыбнулась. — Как мы тогда в кафе сидели. За месяц до Нового года. Строили планы.

— А мы и построили, — Инга усмехнулась. — Только не те.