Он откашлялся. — Странная вещь, — тихо сказал он. — Я совсем забыл об этом воспоминании до этого момента, но именно так она меня учила. Точно так же, в открытом поле. Только это было тогда, когда у нас были коровы. И я помню… одна из них выбежала перед универсалом в мой самый первый раз за рулем. Я не видел, как это произошло. Я ударил по тормозам. — Тишина тянулась несколько секунд. — Секунду назад корова была там, а в следующую… мы оказались на другой стороне поля, и мама сказала мне разворачивать машину. Я спросил ее о корове, а она понятия не имела, о чем я говорю. Почему я вспоминаю это только сейчас?

— Ты в похожей ситуации, — сказала Мэри. — Может, это встряхнуло память.

Карл пошевелился на заднем сиденье, заставив кожу скрипнуть.

— Да. — Такер сжал ее бедро. — Да, наверное, так и есть. Готова зажечь?

Мэри облизнула губы, сжала руль так, что тот скрипнул. — Готова!

— Ладно, милая, просто плавно нажми на педаль газа. Ничего страшного, если она немного рванет вперед. Эта штука — голодный зверь, и мы не пытаемся его укротить, верно? Только не забудь держать руль прямо.

— Поняла. — Мэри выдохнула и выпрямилась.

Такер убрал ее руку с руля и положил на рычаг переключения передач. — Держи тормоз, как я показывал. Пока не включится «драйв».

Мэри кивнула, ее пульс участился, когда Такер направил рычаг вниз. Она насчитала четыре щелчка. — Мне отпустить тормоз сейчас?

— Ага. Мягко и плавно. Машина начнет катиться — хорошо. Хорошо, милая. Теперь…

Чернота.

Тишина.

Безвесная, беззвучная пустота.

Голос Такера оборвался, а потом не стало ничего. Ни один из ее органов чувств не работал. Она не могла ни до чего дотронуться, ни позвать на помощь. Как будто она отделилась от своего тела и оказалась в бесконечном пустом пространстве. Она барахталась в какой-то чужеродной среде неопределенное количество времени, в плену у страха, пока, наконец, до ее ушей не донеслись два голоса.

Один принадлежал ее матери, другой был новым. Мужским.

Что-то в звуке его голоса заставило ее сердце бешено заколотиться. По мере того как голоса становились громче, она начала снова чувствовать свои конечности. Как будто ее тело было отнято, но теперь формировалось вокруг нее снова.

Холод. Ей было так холодно.

Дрожь.

Где Такер?

Ее вытащили из машины?

Она хотела вернуться. Пожалуйста, позвольте мне вернуться.

С возвращением ее формы в темноту пришло ужасное предчувствие. Кислота поднялась по пищеводу и наполнила рот…

Но она совершенно забыла об этом, когда чернота начала рассеиваться.

И мир сформировался перед ее… глазами.

Ее глазами.

Мэри издала сдавленный звук, который, казалось, эхом отдался в черепе.

Это были… цвета?

Один из них немного отличался от привычной тьмы, в которой она жила. Светлее. Он образовывал стену. Да, стену. Она протянула руку и коснулась ее, определяя текстуру и прочность. С жадностью ее взгляд устремился вверх, она увидела что-то висящее на стене, и из ее груди вырвался огромный всхлип. Эта ткань была другого цвета. Цвета настолько смелого и яркого, что удивительно, как он не издавал звука. Был ли он красным? Синим?

Сердце Мэри бухало, как крошечные взрывы в груди, пальцы тянулись коснуться яркой ткани, прослеживая очертания чего-то черного на мягкой поверхности.

А потом она обернулась, ахнула и упала на колени.

Она могла видеть.

Вокруг было слишком много всего, чтобы смотреть, так много, что ее желудок едва не опустел, тело дрожало с такой силой, что она едва сохраняла равновесие.

Голоса тоже были здесь. Тилда и неизвестный мужчина, чей тембр был одновременно скучающим и зловещим. Откуда они исходили?

Должна ли она начать расследование прямо сейчас?

Ей нужны были годы, чтобы восхититься всем, что было перед ней. Ее руки метнулись к платью, сжимая подол и поднимая его высоко, чтобы рассмотреть формы и цвета. Цветы? На платье были цветы? А ее кожа. Ее волосы. Ей рассказывали, как она выглядит, но описания не откладывались до этого момента. Не имели смысла. Ее волосы были цвета того украшения на стене, хотя и немного другого оттенка.

Когда влага капнула на подол платья, она поняла, что плачет.

Нет. Рыдает.

Каждый вдох вырывался из горла со стоном.

Мурашки раздражали ее нервные окончания.

Она повернулась и увидела открытую дверь, небо за ней, и вошла в нее, словно в трансе. Солнце зашло… совсем как тогда, в Бакхэнноне… но эти штуки висели в небе, все разных форм. Облака. Это должны быть облака. И их фон светился так великолепно, что она зажала рот рукой и завыла в ладонь.

Внизу были деревья — она узнала их по звуку, который они издавали на ветру, — и там же была земля. Она на балконе? Или на крыше?

Впервые в жизни Мэри развернулась и пошла обратно в каменное строение, ставя одну ногу перед другой, не беспокоясь о том, что ждет ее в десяти футах впереди. Или даже в пятидесяти. Она могла видеть. Я вижу. Огонь мерцал на стенах, и даже эти языки пламени были величественны так, что не поддавались объяснению.

Ковер под ее ногами был буйством красок и узоров, и ей хотелось опуститься на корточки и изучать его часами. Сидеть там, пока она не сможет назвать каждый штрих красоты, каждый оттенок, каждый узор. Но в желудке формировалась тяжесть. Ужас. Обретение зрения было невероятнее, чем она могла вообразить. Свобода и уверенность, которые оно давало ей для передвижения, действовали как афродизиак, кружа голову.

Но она должна была быть в «Импале» с Такером.

Ее забрали. Привезли сюда, ментально или физически, и она никогда не получит ответов, если потеряется в способности видеть. Поэтому она последовала за голосами, потирая руки, чтобы согреться. Ее шаги замедлились, когда перед ее лицом появилось что-то движущееся, но через мгновение она поняла, что это ее собственное дыхание, и пошла дальше.

Голоса становились громче, пока она проходила через коридоры, и наконец оказались прямо за дверью. Достаточно приглушенно, чтобы она улавливала только каждое третье или четвертое слово, — но почему она колебалась, прежде чем войти, ведь там была Тилда? Ее родная мать?

Расправив плечи, Мэри открыла дверь и вошла в комнату.

Большой огонь лизал стенки очага с одной стороны. И были ли это… животные? Может быть, собаки, свернувшиеся клубком перед камином? У них была шерсть, в отличие от двух людей перед ней.

Тилда была одной из них, но она даже не взглянула в сторону Мэри, продолжая говорить в своей отстраненной манере. Как странно, что Мэри слышала, как ее мать говорит, но смысл слов не доходил до нее. Это были просто разрозненные звуки, которые влетали в одно ухо и вылетали из другого; речь матери становилась все более неестественной с каждой секундой. Громко, потом тихо. Потом быстро, как будто запись прокручивали на ускоренной перемотке.

— Это сон, — прошептала Мэри.

— Да.

Прямой ответ на ее слова заставил ее сделать резкий вдох, внимание переключилось на мужчину, с которым беседовала ее мать. Высокий. Он должен быть очень высоким. Она поняла это по тому, как его длинные, стройные ноги свисали с подлокотника кресла. Если бы он встал, ее нос, вероятно, оказался бы на уровне центра его груди. С Такером ее нос обычно упирался ему в горло, а ее вампир тоже был высоким. Значит, этот мужчина должен быть еще выше.

Черные волосы. Она знала этот цвет, потому что до этого момента для нее существовал только он.

Он смотрел на нее, забавляясь.

Адриан.

Мэри не знала, откуда пришла эта уверенность. Может быть, было что-то в холодной силе его глаз. Или в том факте, что он был в ее сне — возможно, даже вызвал его? — что заставило ее конечности оцепенеть от страха.

— Что это? — прошептала она, ее голос отдавался эхом в голове. — Я сплю?

Тилда резко повернулась и подошла к камину, застыв перед ним.

— Не будем бежать впереди паровоза, — мягко сказал мужчина. — Тебе нравятся твои новые глаза?