Драконы вышли. Двери закрылись. В операционной остались я, Лина, Берта и Рейнар, который уже почти не дышал.

И прошлое.

Оно стояло рядом со столом, молчаливое и страшнее любого проклятия.

Я наклонилась над раной.

— Лина, свет.

Она подняла лампу с кристаллом. Белое сияние упало на грудь Рейнара, и черные жилы отреагировали сразу. Они зашевелились, словно под кожей лежали черви.

Лина тихо вскрикнула.

— Тише, — сказала я. — Оно питается страхом.

— Простите.

— Не извиняйся. Просто злись.

— Злиться?

— Страх открывает. Злость держит границы.

Я приложила ладонь к краю раны.

Темная магия ударила в меня.

Сначала холодом. Потом жаром. Потом чужим шепотом, липким, низким, полным обещаний.

Отойди.

Он все равно умрет.

Он заслужил.

Я вздрогнула.

Не потому, что проклятие было сильным.

Потому что последняя фраза прозвучала почти моим голосом.

Он заслужил.

Да.

Часть меня хотела сказать именно это.

Хотела выпрямиться, снять перчатки и велеть капитану Каэлу искать другого целителя. Хотела смотреть, как гордый Лорд Черного Пламени сгорает от собственной слабости. Хотела, чтобы где-то на границе жизни и смерти он понял, кто держал его последний вдох в руках.

Я могла отказаться.

Имела право.

Он отказался от меня при всем дворе. Разорвал связь. Назвал слабостью. Сделал из моей боли зрелище для тех, кто и так считал меня ниже себя.

А теперь лежал в моей операционной.

Беспомощный.

Зависимый.

Смешно, правда?

Судьба иногда обладала мерзким чувством юмора.

Рейнар снова дернулся. Из-под его ресниц выступила черная влага. Пальцы скрючились, когти прорезали кожу — дракон пытался вырваться через человеческую оболочку.

Если он обратится здесь, мы все умрем.

Я выдохнула.

— Не сегодня.

Лина подала мне ампулу.

Я сломала горлышко, влила лунный корень в рану и сразу посыпала края черной солью. Проклятие зашипело. Резкий дым ударил в лицо, глаза заслезились.

— Берта, окно на палец. Не больше.

— Сделано.

Я взяла серебряный скальпель.

— Лина, записывай. Проклятие многослойное. Первый слой — удерживающий. Второй — пожирающий. Третий пока не вижу.

— А третий может быть? — прошептала она.

— Если убийца был не дурак, обязательно.

— Утешительно.

— Работа у нас такая.

Я сделала первый разрез.

Черная кровь выступила из раны и потянулась к лезвию, будто живая. Я поймала ее магией, заставила зависнуть в воздухе тонкой дрожащей лентой и направила в чашу с солью. Кровь упала туда, вспыхнула зеленым огнем и исчезла.

Рейнар резко вдохнул.

На миг его глаза открылись.

Черные.

С золотым ободком.

Почти безумные от боли.

Он не видел меня. Или видел не до конца. Зрачки метались, дракон внутри рвался наружу.

— Держи его, — сказала я Лине.

— Как?!

— Магией. Руками не трогай.

Она выставила ладони. Ее слабый, но чистый дар лег на плечи Рейнара тонкими светлыми нитями. Их тут же начало рвать.

— Не удержу!

— Удержишь. Не силой. Представь, что бинтуешь. Плотно, но не душишь.

Лина зажмурилась. Нити дрогнули, потом легли ровнее.

Хорошо.

Я погрузила пальцы в рану.

Не глубоко — на грань между плотью и магией, туда, где целитель чувствует не кровь, а узор повреждения. У обычного человека он был похож на мягкое светящееся кружево. У мага — на сложную сеть. У дракона — на раскаленную систему каналов, где внутренняя сила текла, как лава.

У Рейнара все было изломано.

Проклятие сидело в нем крючьями. Вцепилось в пламя, в кровь, в сердце. И тянуло. Не просто убивало тело — пыталось подчинить дракона перед смертью.

— Умное, — пробормотала я.

— Что? — спросила Лина.

— Проклятие. Его не хотели просто убить. Его хотели превратить в оружие.

Берта у окна выругалась.

Я была полностью согласна.

Проклятый дракон уровня Рейнара мог стереть Истхейвен за ночь.

Возможно, именно этого кто-то и добивался.

Я потянулась глубже магией.

И ударилась о третий слой.

Он раскрылся мгновенно.

Перед глазами вспыхнул бальный зал.

Золото. Черный мрамор. Люстры. Сотни лиц.

Рейнар стоит передо мной.

— Целительница из низшего сословия не может быть ровней генералу драконьей армии.

Я задыхнулась.

Проклятие нашло память.

Не его.

Мою.

Оно скользнуло по разорванной истинной нити, как ножом по старому шраму, и дернуло так, что мир качнулся.

Я снова была там. В серебристом чужом платье. На глазах у всех. С браслетом, жгущим кожу. С сердцем, которое еще не знало, что сейчас его раздавят.

— Разрываю.

Боль пронзила грудь.

Я отшатнулась от стола.

— Госпожа! — вскрикнула Лина.

Берта шагнула ко мне.

— Адель!

Я подняла руку, останавливая ее.

Воздуха не хватало. В ушах шумела кровь. На секунду я действительно увидела не операционную, а дворец. И Рейнара — живого, сильного, холодного.

Проклятие шептало:

Он заслужил.

Оставь.

Разве не справедливо?

Рейнар на столе хрипел. Черные жилы добрались до горла. Еще немного — и проклятие сомкнется на сердце.

Я смотрела на него.

Удивительно, но ненависть не пришла.

Пришла усталость.

Такая глубокая, что захотелось сесть на пол и рассмеяться.

Три года я строила жизнь без него. Три года училась не просыпаться от фантомной боли. Три года доказывала себе, что моя ценность не зависит от мужчины, который не нашел в себе смелости выбрать меня.

И вот теперь мое исцеление решили проверить самым мерзким способом.

Положили его передо мной.

Умирающего.

С просьбой спасти.

Нет.

Не просьбой.

Вызовом.

Я медленно выпрямилась.

— Лина.

— Да?

— Запомни главное правило целителя.

Она была белая как полотно.

— Какое?

Я снова подошла к столу.

— Мы не обязаны прощать, чтобы лечить.

И опустила ладони на грудь Рейнара.

Моя магия вспыхнула.

Не мягким светом, каким я лечила детей и стариков. Не ровным теплом, каким закрывала раны и снимала жар. Сейчас она стала острой. Белой. Почти беспощадной.

Целительство не было слабостью.

Слабостью его называли те, кто боялся признать: жизнь сложнее отнять, чем сохранить.

— Держи внешний контур, — приказала я Лине. — Берта, соль по кругу. Быстро.

— Уже.

Я вошла в проклятие.

Не телом — даром. Но боль была такой, будто кожу снимали живьем. Темная магия вцепилась в меня сразу. Потянулась к старым ранам, к памяти, к обиде. Она швыряла в лицо образы: Рейнар, отвернувшийся в бальном зале; придворные улыбки; мой браслет на его ладони; ночная дорога из столицы; первые месяцы в Истхейвене, когда я лечила днем, а ночью не могла разогнуть пальцы от боли.

Я не отступила.

— Ты опоздало, — прошептала я.

Проклятие дернулось.

— Я уже пережила это.

Я нашла первый крюк возле сердца и сжала его магией.

Рейнар выгнулся так, что Линины световые путы едва не лопнули. За дверью заревели драконы.

— Не входить! — крикнула я.

Снаружи что-то ударило в дерево.

— Госпожа Адель! — голос Каэла.

— Если откроете дверь, счет удвою!

Не знаю, что подействовало сильнее — угроза счетом или мой тон, но дверь устояла.

Я выдернула первый крюк.

Черная магия хлынула наружу, словно гной из вскрытого нарыва. Берта успела подставить чашу с солью. Содержимое вспыхнуло и расплескалось. Одна капля прожгла пол.

— Еще две такие чаши, — сказала я.

— Да хоть десять, — отозвалась Берта. — Только сама не помирай, у нас завтра поставщик с миртой.

Я почти усмехнулась.

Почти.

Второй крюк сидел глубже. Он обвивал внутреннее пламя Рейнара, душил его, но не гасил. Хотел дождаться, пока дракон обезумеет от нехватки воздуха.