Она вышла из лавки с сумкой и пошла к резиденции. Было около полудня. Он сказал — к обеду. Значит, она успевает раньше него. Она думала о том, что поставит чайник и разберёт покупки, и он придёт — и она покажет ему, что нашла, и расскажет про ночной корень, и он, наверное, скажет что-то сухое и точное, как всегда, — и она засмеётся, и они пообедают, и это будет просто хороший день. Просто хороший день.

И на лице сама собой появилась улыбка от такой простой мысли. От этой ощущения счастья и гармонии, понимания, как всё правильно и хорошо именно сейчас, именно здесь. Она вспоминала их ночь, его нежность, его страсть, его секундную остановку у ее двери утром.

Она открыла дверь резиденции. В прихожей было тихо. Герт, похоже, вышел. Она сняла пальто, повесила на крюк, подняла сумку с травами. Из гостиной шли голоса. Она не прислушивалась.

Просто шла к лестнице — мимо приоткрытой двери гостиной — и увидела.

Потом стояла в коридоре и не двигалась. Потому что то, что она увидела, не укладывалось сразу.

Каэрн стоял у камина. Иррина — та самая, светловолосая, красивая — стояла перед ним. И они целовались. Не так, как целуются случайно — не один человек тянется к другому неожиданно.

Это был поцелуй, который бывает, когда оба. Её руки были у него на груди. Его рука — у неё на затылке.

Алина стояла в коридоре. Три секунды. Пять. Десять. Больше.

Потом они разошлись — Иррина отступила, и Алина увидела её лицо: глаза закрыты, выражение человека, который получил что-то долгожданное.

— Я не переставал, — сказал Каэрн. Тихо. Голосом, которого Алина не слышала раньше — она думала, что знает все его голоса, но этот был другим. Глубже. Как что-то, что долго держали закрытым. — Ты знаешь это.

— Знаю, — сказала Иррина.

— Я должен был сказать тебе раньше. — Пауза.— То, что между нами — это не прошло.

— Я ждала, — сказала Иррина. — Я всегда ждала.

— Я знаю, — сказал он. — Мне жаль, что так вышло. Что я позволил нам потерять столько времени. И хочу всё вернуть.

Иррина что-то сказала — тихо, Алина не разобрала. Потом: — А твоя целительница?

Пауза.

— Она просто помогла мне, — сказал Каэрн. — Я не забуду этого. Она хороший человек. Но это было временно. Это просто лечение. И у нас получилось. Но ты - другое. Ты моя жизнь.

Алина отступила. Шаг назад. Ещё один. Беззвучно — она умела двигаться тихо, педиатрия учит этому, не будить детей, не пугать резкими движениями. Она взяла пальто с крюка. Сумку с травами. Вышла. Дверь закрылась за ней без звука.

Она шла по улице и не думала. Не потому что нечего было думать. Потому что мозг просто отказался обрабатывать — как компьютер, который завис не от пустоты, а от переполнения.

Она дошла до площади Семи Ветров. Фонтан работал. Вода шла с паром в холодном воздухе.

Она опустилась на скамью у фонтана и поставила сумку рядом и смотрела на воду.

"Она помогла мне. Но это было временно." Временно. Она думала о ночи — о его руке поперёк её живота, о его дыхании, о том, как он сказал «знаю» на «я здесь». О том, что думала — вот это. Вот то, чего хотела.

Думала о записке на столе: «не торопись». Думала о «это было временно». Думала о том, что он не видел её. Что они с Ирриной не знали, что она там. Что то, что говорят, когда не знают, что слышат — это и есть правда.

Правда была простой. Она помогла. Он ей был благодарен. Это было настоящим — благодарность, тепло, что-то похожее на близость.

Но Иррина была другим — давним, настоящим, тем, что семь лет и даже больше. Что навсегда. И когда он наконец смог говорить об этом — когда прошло заседание, когда угрозы отступили — он пошёл к ней.

Он "не переставал." Конечно, не переставал. Семь лет — это очень долго. Алина сидела у фонтана и не плакала. Слёзы придут потом — она это знала, они всегда приходят потом, когда остаёшься одна и можно.

Сейчас было что-то другое: тихая, почти спокойная ясность. Как бывает после того, как долго не понимал — а потом понял. Она достала из кармана записку с его почерком. «Не торопись».

Сложила. Убрала обратно. Думала.

"Вот как это устроено", - сказала она себе. "Ты пришла сюда случайно. Ты помогла — по-настоящему помогла. Ему стало лучше. Кайру стало лучше. Заседание прошло. Он снова видит. Это — хорошо. Это — настоящее.И теперь у него есть та, которую он любит. Та, которую любил всегда. Он будет в порядке."

Это было болезненно. Это было — как вынуть из груди что-то, что успело прирасти. Не резать, а — медленно, осторожно, потому что нельзя оставить за собой рану.

Алина выпрямилась. Взяла сумку. Встала.

Тебе нужно домой, - сказала она себе. "У тебя есть мир. У тебя есть работа. У тебя есть мама, которая не знает, где ты, и ждёт. У тебя есть Машка с тортиком. У тебя есть дети, которых лечить, и Тамара, которая всё знает лучше всех, и ночные дежурства, и запах больничного коридора, и жизнь. Твоя жизнь. Твоя. Иди туда."

Она собрала все свои оставшиеся силы и пошла обратно в резиденцию. Медленно. Не потому что устала. Потому что давала себе время сложить лицо правильно, пока шла. К тому времени, как дошла, лицо было правильным. Даже получилось приклеить улыбку.

Иррины уже не было.

Каэрн стоял в гостиной у камина — один, лицо обращено к огню, — и когда она вошла, повернулся к ней сразу.

— Ты вернулась. — В его голосе было что-то тёплое — искреннее, она слышала. — Как лавка?